Вернись ради меня

— Нет, — с вызовом произношу я.

— И если все было именно так…

— Нет, не так, — сердито обрываю я ее. — Даже если и так, мама никогда бы не допустила, чтобы Дэнни обвинили в убийстве. Ты только что сказала, что это сделала мама, ты не можешь придумывать новые версии. Это уже слишком! — запальчиво кричу я. — Я не знаю, чему верить. Мне нужно поговорить с полицией, — тихо добавляю я чуть позже. — Это мой долг.

Энни испускает тяжелый вздох.

— Я все же налью нам по бокалу, а ты постарайся не волноваться, — говорит она и выходит. Я слышу щелчок закрывающейся двери.





Глава 33




Обессиленная, я согреваю в горячей воде свои закоченевшие, ноющие мышцы, но расслабление так и не приходит. В конце концов я вытаскиваю себя из воды, хватаю с крючка полотенце и оборачиваюсь им, собираясь покинуть ванную.

Я поворачиваю ручку, но дверь не поддается. Я дергаю ручку снова и снова, повертев ее вверх и вниз, и громко зову Энни. Через некоторое время раздается звук приближающихся шагов, и Энни наконец отпирает мне с извинениями, изумляясь произошедшему.

Я недоверчиво поглядываю на нее, спускаясь на первый этаж, где она уже раскладывает на диване старые спортивные брюки и флисовую кофту, слишком маленькие для меня, но я все же их надеваю.

— Энни, ты действительно не хотела меня запирать? — интересуюсь я, следуя за ней на кухню. Она возится там с зажигалкой, трясущейся рукой пытаясь зажечь еще одну свечу.

— Я думаю, что мы заслужили капельку крепкого, — говорит Энни, оставляя без внимания мой вопрос. — Я налила нам обеим шерри. — Наконец ей удается поджечь фитиль, и она торопливо бросает зажигалку в ящик, быстро задвигая его и придерживая ладонью чуть дольше, чем следовало.

— Ты выяснила, что там грохотало? — спрашиваю я, когда она указывает на бокалы. Я отпиваю приторного напитка, морщусь, но все равно благодарю ее.

Энни качает головой:

— Это, наверно, снаружи.

Она заметно нервничает, уклоняясь от моих вопросов, однако я решаю, что поскольку нам некуда идти, рано или поздно за ночь Энни проговорится.

Она шаркает мимо меня обратно в гостиную.

— Знаешь, я до сих пор гадаю, как твоя мама могла толкнуть девушку с такой силой, — размышляет она вслух. — Мария была такой хрупкой женщиной, а тело Айоны так сильно разбилось о камни.

Я чувствую, как напрягаюсь. Меня раздражает ее намек, и в том, что она только что сказала, есть нечто странное, что не укладывается у меня в голове. Но пока я не понимаю, что именно.

— Энни, я уже уяснила, что ты не хочешь, чтобы я разговаривала с полицией, — резко говорю я. — Но ты не можешь с легким сердцем свалить вину на Дэнни.

— Просто я хотела бы рассказать тебе, что произошло на утесе, если бы видела это своими глазами, — вздыхает она.

— Но ты не можешь. И в ванной ты сказала мне, что с самого начала верила, что это сделала мама. Теперь Дэнни считает, что виноват он, значит… — Я замолкаю, махнув рукой.

Получается, есть два варианта, каждый из которых заставляет меня мучиться, и я остаюсь в подвешенном состоянии между ними, не представляя, какую истину я бы предпочла.

Я делаю еще один глоток шерри и опускаюсь на диван, прикрывая глаза и представляя себя в своем рабочем кабинете на месте клиента. «Что бы вы предпочли? — спрашиваю я у себя. — Чтобы убийцей оказалась ваша мать или родной брат?» — Трудный вопрос. Подходящего ответа нет. Это похоже на притчу о матери, которую мы разбирали на тренинге. У нее было два сына, и один из них убил другого. И как поступила та женщина? В конце концов она защитила сына-убийцу, потому что больше у нее никого не осталось.

— Правдивый сюжет, — произношу я вслух.

— Что? — настораживается Энни. — Стелла, ты хорошо себя чувствуешь?

Я смотрю на нее распахнутыми глазами.

— Энни, я понимаю, что ты беспокоишься за себя, но, несмотря ни на что, мы должны пойти в полицию.

— О, моя дорогая, я уже слишком стара, чтобы чего-то бояться.

Я подаюсь вперед, хотя, как мне кажется, это требует усилий. Тело вдруг становится непривычно тяжелым.

— Мне нужно на материк, Энни.

При мысли о том, что мне не выбраться с острова, я чувствую, как начинаю задыхаться. Я почти вижу воображаемые часы, которые вместе со временем постепенно забирают из комнаты воздух. Я расстегиваю ворот флисовой кофты, удивляясь, как Энни выдерживает такую духоту.

— Не знаю, как бы ты могла это сделать. Разве что отрастить крылья. Кто знает, что ты сюда поехала?

Старуха медленно отпивает из своего бокала, пристально глядя на меня поверх него.

— Никто. Я даже не сказала Бонни.


Я делаю новый глоток и роняю голову на спинку дивана — комната вдруг начинает плыть и качаться.

— Господи, Бонни! — охаю я. Я почти забыла о сестре. Все, чего она боялась, стало реальностью, и теперь Бонни поймет, что была права с самого начала, чувствуя себя чужой в нашей семье и в целом мире.

Должно быть, ее отняли у юной матери совсем маленькой. Я знаю, какие последствия это может иметь: в моей практике были клиентки с приемными детьми, у которых наблюдались признаки тревожного расстройства, вызванного разлукой с биологической матерью. Триггеры формируются раньше, чем мы можем себе представить. Бонни всегда приводило в бешенство то, что мать пыталась ее «лечить» игровыми сеансами с психологом, но, возможно, мама инстинктивно хотела предотвратить какие-то психологические проблемы Бонни, хотя и не знала какие.

— Стелла? — Голос Энни заставляет меня оживиться. Я с трудом поднимаю отяжелевшую голову. — Тебе явно пора отдохнуть. — Она прикрывает мои ноги одеялом, поглаживая их сверху. — Ложись.

— Нет, — я заставляю себя выпрямиться. — Я должна придумать способ вернуться на материк.

Энни глубоким вдохом набирает воздуха в грудь и делает долгий выдох.

— Сейчас я тебе кое-что покажу.

Я слышу, как ее тапочки шлепают по полу в коридоре, и чувствую, как у меня начинает пульсировать в висках. Я прижимаю ладонь к разгоряченному лбу. Губы пересохли, и мне нужно выпить воды. Поднимаясь с дивана, я обнаруживаю, что мне требуется некоторое время, дабы восстановить равновесие, потому что комната со свистом движется по кругу.

У раковины я наклоняю голову, чтобы напиться прямо из-под крана, а затем через силу выдвигаю ящики, один за другим, пытаясь найти парацетамол. Пальцы нащупывают только мягкие резинки для волос и старые открытки. Внезапно я останавливаюсь, заметив кусок белой плотной бумаги.

Оборванная фраза, выведенная крупными заглавными буквами, состоит из двух слов: «ТЕБЯ ПРЕДУПРЕЖДАЛИ».

Потрясенная, я достаю обрывок, разглядывая почерк, осторожно оглядываюсь и, сжимая находку в руке, иду в коридор.

Энни скрылась в кладовой комнате. Ее дверь распахнута настежь, а ключ торчит в замке. Я останавливаюсь в дверном проеме, поднимая вверх найденный листок. Мое сердце учащенно колотится.

— Это ты присылала мне анонимные письма.

Энни резко оборачивается, выпуская из руки стопку фотографий, которые веером рассыпаются по полу. Коробка, где они хранились, стоит раскрытой на столе.

Старуха ничего не говорит.

— Это была ты. Ты посылала мне угрозы! Зачем ты это делала?

— Я не хотела, чтобы ты была здесь, — произносит она в конце концов.

— И ты пыталась меня запугать?

— Ты угрожала нашей безопасности.

— Я думала, ты на моей стороне! — кричу я.

— Я действительно на твоей стороне.

— Нет, — я мотаю головой. — Если ты подбрасывала мне угрозы, требуя «прекратить копать»…

Неожиданно мое внимание привлекает нечто, лежащее на дне коробки. Я протягиваю к ней руку, но Энни отодвигает коробку подальше от меня.

— Что это? — спрашиваю я.

— О чем ты?

— Это же альбом для рисования Дэнни! Откуда он у тебя?

Моя голова продолжает кружиться, и я хватаюсь за край стола, чтобы устоять на ногах.

— Там никогда не было камней, — вдруг произношу я.

— Что? — хмурится Энни.

Я качаю головой. Кусочки головоломки носятся в воздухе, и я изо всех сил стараюсь поймать их, чтобы сложить воедино.

— Ты сказала, что Айона разбилась о камни. Но в этой части пляжа нет камней, там только песок.

Я пытаюсь вспомнить обрывки разговора, подслушанного в полицейском участке. О чем там говорили? Эксперты не уверены, что травмы, полученные при падении, могли стать причиной смерти. Кто-то обставил дело так, будто Айона ударилась головой о камень.

Если Энни и отвечает, то я ее не слышу. Головокружение усиливается, мысли плывут, путаясь и сливаясь вместе.

— Мне нехорошо, — проговариваю я, качнувшись вперед. — Энни, мне плохо!

Я жду, что она поможет мне, однако старуха отступает на шаг назад.

— Это твоих рук дело? — Мои слова — еле уловимый шепот. Я слышу, как они с трудом вылезают из моего рта и растворяются в воздухе. Я уже не понимаю, об Айоне я спрашиваю или о себе.

Глаза Энни темнеют — или это эффект мигающего огонька свечи? Изо всех сил я стараюсь сосредоточиться, оценивая ее реакцию, потому что я хорошо знаю, как людей выдают мелочи.

Ее крючковатые пальцы вцепляются в край стола. Энни набирает воздуха и задерживает дыхание. Она старается не отводить от меня взгляда, но часто моргает, словно обдумывая ответ.