Вернись ради меня

Ее руки заметно дрожат, когда Энни все же отводит взгляд.

— Я никогда не хотела, чтобы до этого дошло, Стелла, но тебя же не остановить, — говорит она с упреком.

Я зажимаю рот ладонью — к горлу снова подкатывает тошнота.

— Ты идешь и идешь напролом, — произносит Энни, как будто устав от этой мысли. — Вот и твоя мать всегда так делала — если за что-то хваталась, то уже не отпускала. Она впала в такое состояние из-за Айоны, что всех перепугала. Знаешь, я бы сама все уладила, но Марии понадобилось пойти и признаться во всем этой дряни.

— Энни, мне действительно плохо, — я опускаюсь в зеленое кожаное кресло, стоящее рядом со столом. Старуха либо не слышит меня, либо не обращает внимания, потому что никак не реагирует даже тогда, когда мое тело падает вперед.

— Айона отправила бы нас всех в тюрьму, но я смогла бы решить все миром, если бы твоя мать держала рот на замке. В конце концов у меня не оставалось выбора. Айона упала с утеса, а кто ей помог, Мария или твой брат, я понятия не имею. Дело в том, что к тому времени, когда я добралась до тела Айоны, твоя мать уже кричала, что это она убила ее. И мне снова пришлось убирать беспорядок, который устроила твоя мать.

В комнате все плывет и колышется, однако эти слова меня задевают.

— Это все, что я делала, — вечно убирала беспорядок в твоей семье, — слышу я откуда-то издалека, и тьма обрушивается на меня.





Остров Эвергрин

8 сентября 1993 года




Спустя целую вечность Энни заговорила:

— Кто знает, что она еще на острове?

— Никто, — ответила Мария. Энни вскинула глаза. — Только Дэвид. Он знал, что она не уехала утренним рейсом.

— А дети?

Мария покачала головой.

— Тогда мы избавимся от тела.

— Что? Но нельзя же… Что мы должны с ней сделать? — На море поднималось волнение, но воздух вокруг казался совершенно неподвижным — ни ветерка. Мария по опыту знала, что так бывает перед бурей, и судорожно цеплялась за остатки самообладания.

— Иди домой, пока тебя не хватились, — велела Энни. — Оставь это мне.

— Только не Боб! — вырвалось у Марии. Она не хотела, чтобы Боб в это вмешивался.

— Предоставь это мне, — твердо повторила Энни.

Мария побежала домой, голова кружилась при мысли о том, на что она только что согласилась. Однако разве у нее был выбор? Они могли бы оставить Айону там, но что в таком случае будет с ними? Полицейское расследование может признать ее виновной или, что еще хуже, — Дэнни. Откроются все остальные семейные тайны, а она все еще не была к этому готова.

Она прокралась в комнату сына и осторожно приоткрыла дверь. Дэнни выпрямился на кровати — в распахнутых глазах плескался страх.

— С ней все в порядке, — выдохнула Мария, и ее голос прервался, выдавая волнение. — Тебе не о чем беспокоиться.

— Правда?

— Конечно, правда, — Мария попыталась улыбнуться, глядя, как плечи сына расслабляются, хотя Дэнни все еще смотрел на нее с тревогой.

— Ты принесла мой альбом?

Мария совершенно забыла о злосчастном альбоме.

— Я поищу его завтра.

Она на цыпочках вышла в коридор, прикрыв за собой дверь, и, с полными слез глазами, обессиленно привалилась к ней спиной.

Теперь предстоит рассказать обо всем Дэвиду и собираться в дорогу. Мария не могла оставаться на острове после того, что произошло.



Ей очень хотелось, чтобы муж прижал ее к себе, но Дэвид крепко держал трясущуюся жену за плечи на расстоянии вытянутых рук. Мария сказала ему, что это был несчастный случай. Айона и Дэнни спорили, и она попыталась отобрать у девушки альбом сына, когда та вдруг оступилась и сорвалась с обрыва.

Мария чувствовала, что Дэвид не верит ей, но все же осталась при этой версии, хотя еще не было поздно признать, как все произошло на самом деле. Однако она предпочла бы, чтобы муж считал способной на непредумышленное убийство ее, а не Дэнни.

Она умоляла мужа не говорить Дэнни о том, что Айона погибла. Он должен верить, что с ней все в порядке.


Никто другой никогда не поверит в несчастный случай — в этом супруги были единодушны. Если делом займется полиция, наружу выйдет слишком много любопытной информации, включая и то, с какой целью Айона приезжала на остров.

И тогда их тайна, которую они семнадцать лет прятали на Эвергрине, будет раскрыта.

Мария не могла удержать рыданий, судорожно втягивая ртом воздух.

— Нам нужно уезжать, — сказала она Дэвиду, всхлипывая. — И как можно скорее.

Она готова была вытащить детей из кроватей и бежать в лодку.

Но это было бы неразумно. Они отправятся отсюда следующей ночью. Сообщат всем, что Дэвид нашел работу на материке, потому что паром стал убыточным. Мария солжет Сьюзен о масштабах их финансовых затруднений, и уже через сутки их не будет на Эвергрине.

Дэвид согласился, однако он по-прежнему нервничал, что придется все скрыть от полиции. Мария молила его не поднимать шум, чтобы Дэнни не узнал о смерти Айоны. В какие-то моменты, когда свет падал на лицо мужа, Мария вглядывалась в него, пытаясь понять, догадался ли он, что она прикрывает сына. Но он ни о чем не спрашивал. Вероятно, и ему легче было бы жить с мыслью, что только Мария способна на убийство.

В ту ночь они наспех планировали ближайшие несколько дней, переговариваясь через невидимую стену, стремительно растущую между ними. В какой-то момент Дэвид сокрушенно воскликнул:

— Мы не должны были тогда этого делать!

У Марии остановилось сердце. Было малодушно и подло так говорить, ведь они оба знали, что иначе у них не было бы Бонни.

В одно мгновенье Мария ясно увидела их будущее и поняла, что рано или поздно они непременно расстанутся. От этого на душе у нее стало еще тяжелее.

Несколько месяцев спустя, сидя бессонной ночью одна, Мария подумала, что теперь-то она знает ответ на вопрос Сьюзен о том, сможет ли Мария когда-нибудь полностью довериться другому человеку. На самом деле была только одна женщина, которой она могла не задумываясь поручить жизнь и безопасность своей семьи. До конца дней Мария жила с убеждением, что Энни — их ангел-хранитель.





Настоящее




Глава 34




Дождь перестал. Это первое, что я замечаю. Во-вторых, вокруг кромешная темнота, и я лежу лицом вниз на полу кладовой комнаты.

Я пытаюсь повернуться к позолоченным часам, стоящим высоко на книжном шкафу, но голова оказывается неподъемной, и перед моими глазами все расплывается. Стрелки часов превращаются в еле различимые волнистые линии, и я не могу определить время.

Затем я делаю усилие, чтобы пошевелить ногами, пробуя сесть, однако безуспешно — я чувствую себя так, словно не могу очнуться от наркоза. Бонни рассказывала мне, как после эпидуральной анестезии ноги у нее были как у слона. Она тогда очень меня рассмешила.

Бонни…

Меня тошнит, и я вновь опускаю голову. Невыразимая волна грусти охватывает меня при мысли о сестре. Жаль, что я не предупредила ее о своем приезде сюда. Жаль, что я вообще никому ничего не сказала. Наверно, мне не следовало приезжать.

Мои веки, вздрагивая, смыкаются. С закрытыми глазами становится гораздо легче.

Между ног я чувствую какую-то влагу, и я с трудом передвигаю туда ставшую чужой и тяжелой руку. Неужели я обмочилась?

Я снова приоткрываю глаза — тишину нарушают чьи-то голоса, бубнящие за дверью. Энни. Она с кем-то разговаривает. Я напряженно прислушиваюсь, чтобы разобрать, о чем она говорит. Она говорит, что у них нет выбора.

Голос Боба гудит что-то неразборчивое в ответ.

— Придется, — настаивает Энни.

Она привела его сюда, и он знает, что я лежу по другую сторону двери. Зачем ей это нужно?

У меня вырывается еле слышный стон, и я перекатываю голову лицом к полу, в надежде, что меня не услышат.

Слезы разочарования бегут из моих глаз, собираясь в лужицы.

Бонни быстро заметит мое исчезновение, так что меня не оставят в земле на четверть века, однако со своей помощью сестра уже опоздает. К тому времени, когда она начнет поиски, меня, возможно, уже не будет в живых.

Превозмогая бессилие и боль, я поднимаю голову и снова смотрю на часы. Золотые цифры расплываются. Во рту ощущается приторный вкус шерри, язык воспален и пересох — видимо, Энни мне что-то подсыпала в напиток. Я задумываюсь, отчего у меня болит голова сбоку — означает ли это, что Энни меня оглушила, или я ударилась при падении.

Рука все еще кажется свинцовой, но я медленно поднимаю ее и нащупываю липкую кровь на виске.

Из коридора по-прежнему слышны голоса, однако они стали более приглушенными, и я не могу разобрать слов. Мне нужно выбраться до того, как они вернутся за мной. Дверь комнаты наверняка заперта, и единственный выбор, который у меня есть, — это маленькое окошко над письменным столом.

Я снова закрываю глаза, собирая все силы, что у меня остались, делаю глубокий вдох и рывком приподнимаюсь на ладонях.