Вернись ради меня

Я опускаюсь в кресло, борясь с желанием расплакаться. Тяжесть на сердце причиняет настоящую боль, когда я думаю, что все эти годы я винила отца.

— Грэм считает, что я все рассказала полиции, — добавляю я.

Вероятно, это он написал записку с угрозой.

Энни снова кивает, оглядывая меня.

— А я не говорила, — бормочу я.

Энни снова не отвечает, и я спрашиваю, могу ли я у нее переночевать.

— Мне больше некуда пойти. Обещаю, что я уеду уже утром.

— Конечно, оставайся, — отвечает она, — только тебе придется спать на диване. У меня найдутся одеяло и подушка, но гостевую комнату я не подготовила. У меня никто не гостил уже… даже не вспомню, с каких времен.

— Спасибо, — с облегчением выдыхаю я.

— Правда, не знаю, удастся ли тебе уехать утром, — тень пробегает по ее лицу, когда она смотрит в окно. — Надвигается шторм.

Я поворачиваюсь вслед за ней, чтобы посмотреть. Деревья за стеклом под порывами ветра раскачиваются из стороны в сторону, сгибаясь почти вдвое. Энни права, если погода ухудшится, остров будет полностью отрезан от материка. Я видела это в ту ночь, когда мы уезжали с Эвергрина.

— Я поставлю чайник, — объявляет Энни, точно очнувшись. — Ты что-нибудь ела?

— Нет, и поесть было бы чудесно.

— Что снова привело тебя на остров, Стелла? Да еще в такой вечер? — помедлив, спрашивает Энни. Хлынувший дождь барабанит по стеклу, будто кто-то бросает в него пригоршни камней.

— Я виделась с Дэнни, — отвечаю я. — Полиция не верит в его признание.

— А, понимаю.

Я тщетно пытаюсь разгадать выражение ее лица, прежде чем Энни отходит к плите.

— Я тоже считаю, что он этого не делал, Энни, — говорю я ей вслед, пока она возится в буфете, доставая оттуда банку и выливая ее содержимое в кастрюлю. Я откидываюсь на спинку кресла и смотрю на ярко-оранжевые язычки пламени в камине, мерцающие, словно огненные ленточки. Но мне все равно неуютно от шума ливня за окном.

— На острове теперь только о Дэнни и говорят, — сообщает Энни, возвращаясь в гостиную с подносом и ставя его на кофейный столик. — Здесь суп и булочка. Угощайся.

— Спасибо тебе! — Я беру тарелку с подноса и ставлю к себе на колени. — Я начинаю это понимать. А что говорят?

Энни глубоко вздыхает.

— Половина местных его даже не помнит, — произносит она, опуская голову и медленно поднося ложку к губам.

— Но ты же помнишь, — возражаю я. — Ты знаешь, что он не сделал бы ничего подобного.

Энни делает глоток супа и кладет ложку в тарелку. Я вижу, что она собирается что-то сказать, но она хмурится, склонив голову набок. Потом замечает:

— Однако он признался.

— У него не было причин убивать ее.

— И все же он сказал полиции, что сделал это, — повторяет Энни и, медленно поднимая голову, встречается со мной взглядом. Она смотрит на меня не мигая, и я понимаю, что она действительно верит в то, что Дэнни виновен. — На острове многие вздохнули с облегчением, — продолжает Энни. — Они решили, что угрозы больше нет. Если тебя здесь увидят, Стелла, я ни за что не ручаюсь. — Ее рот сжимается в бледную нитку, а дыхание становится частым. — Я понимаю, ты надеешься, что Дэнни невиновен, но что ты хочешь найти такого, чего еще не раскопала полиция?

— Я должна поговорить с людьми, — отвечаю я, принимаясь за суп. — Очень вкусно, спасибо. — Кажется, мои щеки вспыхивают, когда я чувствую, как ее взгляд прожигает мне макушку. Я сознаю, что ожидала от Энни Уэбб безоговорочной поддержки моего брата. Но совсем не того, что она станет выяснять, с кем я намерена беседовать и о чем.

— Раньше я беспокоилась за твою мать, — произносит Энни, все еще глядя на меня, однако взгляд ее уже далеко. — В ней было нечто такое, что сейчас редко встретишь. Иногда это можно принять за храбрость. — Она помолчала. — В тебе это тоже есть.

— А почему ты о ней беспокоилась?

Энни машет ложкой в воздухе.

— Мария считала, что лучше всех все знает, но я не всегда соглашалась с ней. Тогда я волновалась за нее, а сейчас — за тебя… С кем ты собираешься поговорить?

Я не отвечаю. Не хочу вовлекать в это Энни и также не хочу, чтобы она пыталась удерживать меня.

Я собираюсь позаимствовать у Энни фонарик; дождаться, пока она ляжет спать, и отправиться к Бобу и Руфи. Мне нужно поговорить с ними не позднее сегодняшнего вечера, пока не истек срок задержания Дэнни и его не обвинили в убийстве.

— Если ты твердо уверена, что твой брат не убивал Айону, значит, ты что-то знаешь… или думаешь, что знаешь, — не отстает Энни. — Расскажи мне, милая, что ты выяснила?

Ее рука трясется, когда она снова подносит ложку с супом ко рту.

Я со вздохом качаю головой. Энни не сводит с меня глаз — она не отстанет, но если открыть ей слишком много, боюсь, она не поверит. В конце концов я говорю, что, по-моему, Айона приезжала на Эвергрин для того, чтобы кого-то найти.


— Я хочу поговорить с Бобом и Руфью, — добавляю я, и мои слова теряются в оглушительных раскатах грома, заполняющих комнату. Небо прочерчивается ярко-белыми зигзагами молний, лампа в комнате гаснет, и мы остаемся в темноте.

— Вот незадача, — бормочет Энни.

В тусклом оранжевом мерцании газа мне видно, как старуха поднимается и куда-то бредет, и вскоре комнату высвечивает луч фонарика. Пристроив фонарь на тумбочку, Энни принимается искать свечи и спички, и уже через минуту на кофейном столике в подсвечнике стоят зажженные свечи.

— Ну, до утра ты не сможешь ни с кем поговорить, дорогая, — произносит она с неприкрытым облегчением. — Такая буря… — Энни подносит свечу к окну, прикрывая глаза ладонью и всматриваясь в темноту. — Дерево упало, — сообщает она, поднимая трубку телефона, стоящего на подоконнике. — Ах, чтоб тебя! Придется звать Грэма, когда все утихнет, — он умеет чинить телефонные линии. А теперь давай-ка я принесу тебе постельные принадлежности.

Энни выходит из гостиной, и я слышу, как она возится в шкафу на втором этаже. Вскоре старуха спускается, нагруженная двумя тяжелыми шерстяными одеялами и пухлой белой подушкой. Сложив все это на край дивана, Энни наклоняется ко мне и с нежностью гладит по волосам.

— Я очень скучала, когда вы уехали, — говорит она. — Твоя мать была мне как дочь.

— Она тоже относилась к тебе как к матери, Энни.

— Я очень не хотела отпускать ее. И тебя, Стелла. Ты всегда занимала особое место в моем сердце.

Я улыбаюсь.

— Я знаю, — мягко отвечаю я.

Наконец Энни убирает руку и снова опускается в кресло напротив.

— Почему первым делом ты хочешь поговорить с Бобом и Руфью? — интересуется она, не сводя с меня глаз.

— Это просто интуиция, — пожимаю я плечами. — Никаких особых причин.

Я жду, что Энни удовлетворит мой ответ, но она продолжает смотреть на меня, теребя золотые часы, слишком большие для ее запястья, выдавая свое беспокойство.

Я собираюсь сказать ей, чтобы она не волновалась — до утра я останусь здесь. И что мысль объясняться с Бобом меня пугает, однако у меня нет выбора. Вместо этого я ничего не говорю, и очередной раскат грома с грохотом врывается в комнату.



Без четверти девять Энни объявляет, что идет спать. Она ставит свечку на стол у дивана и напоминает, чтобы я потушила ее, прежде чем засну. Я даю обещание, но она нерешительно топчется в дверях, поэтому я делаю вид, что укрываюсь одеялами и блаженно вытягиваюсь на диване. Энни уже собирается уйти в свою комнату, когда ее внимание привлекает фонарик на тумбочке. Она подходит и забирает его. Мое сердце замирает.

— Спокойной ночи, — говорит она, снова задерживаясь. Я чувствую, что Энни все еще беспокоится, что я могу попытаться улизнуть из дома в такую погоду, и я еще глубже зарываюсь в одеяла.

Ноги Энни в мягких тапочках медленно поднимаются по деревянным ступеням. Каждые несколько минут небо высвечивается вспышками новых молний, ворчит гром, и всякий раз пламя свечи колеблется, угрожая оставить меня в темноте.

Я закрываю глаза. Мне совершенно не нравится идея идти куда-то в грозу, однако ничего не поделаешь. Есть только два человека, способные ответить на мои вопросы, и мне необходимо поговорить с ними до наступления утра. До того, как время Дэнни истечет.

Над моей головой скрипят половицы, и я жду, пока на втором этаже все стихнет, чтобы поискать другой фонарик. Однако шаги Энни нескончаемы. Я слышу их на лестничной площадке, затем они исчезают в комнатах, а позже снова возвращаются в гостиную, и в какой-то момент я засыпаю.



Новый мощный раскат грома будит меня, и я резко сажусь на диване. Свеча теперь превратилась в маленький огарок. Завернувшись в одеяло, я на цыпочках выхожу в холл и прислушиваюсь, но сверху не доносится ни звука. Взяв себя в руки, я начинаю рыться в ящиках стола и кухонных шкафах: когда мы жили на острове, в нашем доме было не меньше десятка фонариков. С наступлением сумерек ими пользовались все, и я знала, что у Энни должны быть еще.

В коридоре я останавливаюсь у запертой двери с торчащим в замке ключом. Я не помню, чтобы когда-нибудь бывала в кладовой комнате за этой дверью, и, не удержавшись, открываю ее. Посреди комнатки стоит массивный деревянный стол, а по стенам тянутся книжные стеллажи, захламленные всякой всячиной.

Прежде чем войти, я проверяю лестницу, ведущую на второй этаж. Свечной огарок в руке грозит погаснуть. Поставив его на стол, я исследую выдвижные ящики и, осматриваясь, замечаю наконец на верхней полке коробку с двумя фонариками.

Включив больший из них, я с облегчением выдыхаю — комнату заливает яркий свет, и я уже собираюсь выключить фонарь, когда рядом с подносом замечаю коробку с фотографиями.

Мое внимание привлекает верхний снимок: молодая Энни смотрит в камеру, держа на руках младенца. Я беру стопку фотографий и принимаюсь перебирать их. Вот того же ребенка держит моя мама. Приглядевшись, я понимаю, что это Бонни. На обороте фотографии выведены имена с указанием даты: 30 марта 1976 года. Значит, Бонни тут меньше двух месяцев.

Все остальные снимки тоже относятся к моей семье: мама с Бонни, несколько фотографий Дэнни и меня в раннем детстве. Я откладываю их в сторону и уже собираюсь взять остальные, когда меня останавливает звук за стеной.

Схватив фонарик, я на цыпочках выхожу в коридор, тихо прикрываю за собой дверь и выжидаю секунду, после чего бесшумно снимаю с крючка плащ. И только у выхода я замечаю белый конверт, лежащий на полу в нескольких футах от щели для писем. Мое имя выведено на конверте черными заглавными буквами. Я торопливо вскрываю его, вынимаю листок бумаги.

«ТЕБЕ БЫЛО ВЕЛЕНО УЕХАТЬ ОТСЮДА.

ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ»



Я распахиваю дверь, в панике водя фонариком по сторонам, однако у крыльца никого нет. Кто бы это ни был, ему не только известно, что я вернулась, но он еще и знает, где меня найти.

Кто-то пытается остановить меня, мешая докопаться до правды. Стиснув зубы, я выхожу в бушующую грозу, оставив Энни одну наверху.





Остров Эвергрин

7 сентября 1993 года