Вернись ради меня

В голове Марии творился полный сумбур. Она была так решительно настроена поговорить с Бобом о Джилл, что даже не задумалась о последствиях.

Мысленно она вновь и вновь возвращалась к разговору с Айоной, и если бы не конфликт с Бобом, она предупредила бы его, что Айона представляет собой угрозу.

Но откровение Стеллы вытеснило все, и Мария действовала инстинктивно. Теперь она почти раскаивалась в этом, не в силах избавиться от тревожной мысли, что ей самой придется что-то решать с Айоной.

Она остановилась у кухонного окна, наблюдая за Дэвидом сквозь деревья в конце сада. Глубоко вздохнув, Мария задумалась — не рассказать ли ему обо всем, что она выяснила, чтобы посоветоваться, как им быть дальше.

Довериться мужу, конечно, было правильным решением, но когда Дэвид задержался у подножия домика на дереве, запрокинув голову и разговаривая с кем-то наверху, Мария вдруг схватила ключи и выбежала с черного хода, прежде чем он заметил ее. Сейчас ей больше пригодится совет другого человека.



Дэвид дождался, пока все трое его детей разойдутся по своим комнатам лечь спать, и только когда двери за ними плотно закрылись, попросил Марию присесть в удобное кресло в гостиной.

— У тебя измученный вид, — сказал он. Дэвид обычно беспокоился о жене, однако сейчас не это было его главной заботой. — Чем ты сегодня занималась? — спросил он, хотя отлично знал ответ. Он заметил, как Мария торопливо вышла из дома, и проследил за ней до опушки леса, где он увидел, как она вбежала в дом Энни.

Жена взглянула на него расширенными от страха глазами. Раньше Дэвид просто сел бы с ней рядом и обнял, но сейчас он продолжал стоять у камина, сложив руки на груди и широко расставив ноги. Он знал, что жена заметит это. Он хотел, чтобы она заметила.

Мария ничего не ответила, и Дэвид сказал:

— Я был с Айоной.

Он не сомневался, что это ее заинтересует.

Мария резко открыла рот:

— Что ты там…

— Она всего лишь ребенок, Мария, — перебил Дэвид. — Совершенный ребенок. Тебе не следовало бегать к Энни.

— Я не бегала, я… — Она замолчала, поняв, что ее разоблачили.

— Я твой муж. Ты должна была сначала прийти ко мне. И мы бы поговорили об этом.

— Я пыталась, Дэвид, — сказала она. — Ты сам знаешь, что пыталась, только ты никогда не слушал.

— Ты не пыталась.

— Много раз за это лето я говорила тебе — что-то неладно, нечисто, мы ничего не знаем об Айоне, а ты только отмахивался от меня и убеждал, что мне не о чем волноваться. Только на этот раз проблема была, Дэвид.

Он со вздохом отвел глаза: на сей раз жена оказалась права. Дэвид присел в соседнее кресло:

— Как ты думаешь, что теперь будет? Ты побежала к Энни, а она уже говорила со мной. Она и Бобу расскажет.

— Он не знает, — Мария затрясла головой. Слезы заблестели в ее глазах, и Дэвиду захотелось обнять жену, но он не мог. Его сковывало предчувствие близкой катастрофы.

— Если бы я мог вернуться на семнадцать лет назад и исправить все, что мы сделали! — воскликнул он, хватаясь за голову.

— Нет! — Мария вскочила с кресла. — Не говори так! Никогда не говори так, Дэвид.

— Нам не надо было… — Дэвид замолчал. Он никогда по-настоящему не признавался, что всю их жизнь на Эвергрине ему казалось, что он идет по тонкому канату. Что в какой-то момент они могут поскользнуться и все, что они построили, разлетится вдребезги.

Он никогда не говорил жене, что каждый день молит Бога о прощении и просит не отнимать то, что у них есть, хотя они этого и не достойны.

Во многом Дэвид восхищался силой духа своей жены: несмотря на все ее тревоги, едва ли это может разрушить ее изнутри, как его.

— Мы можем сделать только одно, — сказал он. — Проследить, чтобы Айона уехала с острова. Ей нужно спешить, пока Боб не добрался до нее. Она внизу, у причала. По крайней мере, я ее там оставил.

Дэвид умолчал о своем откровенном разговоре с Айоной. Возможно, ему следовало быть честным и признаться жене во всем, однако он не хотел, чтобы Мария сейчас накинулась на него.

Он провел рукой по волосам, и взгляд Марии проследил за его рукой, остановившись на макушке.

— А где твоя кепка? — поинтересовалась она.

— Что? — рассеянно спросил Дэвид. — Где-то оставил. Кажется, ее подобрал Грэм. Мария, ты слышала хоть слово из того, что я сказал?

Жена кивнула.

— Ты хочешь, чтобы я поговорила с ней?

— Да! — крикнул Дэвид. — И немедленно. Разберись с этим, Мария.






Настоящее




Глава 30




Я покидаю дом Энни, и небо освещает новая вспышка молнии. Косой дождь хлещет мне прямо в лицо. Я бегу в обход леса по размокшей тропинке, чувствуя, как замирает сердце и кружится голова от моей неожиданной смелости.

Энни сказала, что я похожа на маму: ее поступки объясняются чем-то, что можно было бы назвать храбростью. Я не помню в маме такой черты, но теперь я чувствую ее в себе.

И все же, я веду себя храбро или глупо? В последние дни меня так захватила потребность в истине, что я стала слепа к возможным последствиям.

Мои ботинки шлепают по грязи, забрызгивая ноги, промокшая одежда липнет к телу как приклеенная.

Нет смысла искать альтернативы своим действиям, главным образом потому, что альтернатив не существует. Я не остановлюсь, пока не узнаю, действительно ли мой брат убил Айону или же кто-то другой счастлив, позволяя ему думать, что он это сделал.

Я не остановлюсь, какие бы чужие секреты мне ни открылись.



За тонкой занавеской у Боба и Руфи горит тусклая лампа. Я стучу в дверь и жду всего несколько секунд, прежде чем Руфь открывает ее. Как и Энни, она уже одета для сна и стоит на пороге в длинном бордовом бархатном халате, завязанном на талии. Когда я снимаю капюшон, Руфь бледнеет, но молча отступает в сторону, впуская меня.

Я перешагиваю порог, и она закрывает за мной дверь, устремляясь на кухню, где резко останавливается у стола. Она торопливо проводит по нему рукой, сгребая со стола фотографии.

— Джилл? — уточняю я.

Руфь кивает.

— Боб здесь? — Я оглядываюсь.

— Он на заднем дворе. Упало дерево и пробило окно.

— Руфь, мне нужно поговорить с вами обоими.

Она снова кивает, глядя на снимки, которые сжимает в руке.

— Ей не нравилось наверху утеса, ведь так? Моей Джилл. Она никогда не любила это место. Я это знаю, но он решил, что скамейка будет там. Он говорил, что здесь ее все увидят. А ей там не нравилось!

— Джилл любила весь остров, — возражаю я. Вода стекает по моему плащу, образуя крошечные лужицы у моих ног. Я снимаю плащ и бросаю его, скомкав, на коврик у двери. Руфь опускается на стул, а я сажусь напротив нее.

— Но это не было ее любимым местом, — настаивает Руфь. — А какое было? — Будто остекленевшие, ее глаза смотрят куда-то сквозь меня.

— Озера, — отвечаю я. — Джилл очень любила озера.

Руфь зажимает рот ладонью, удерживая слезы.

— Мы отдалились друг от друга. Когда она была маленькой, мы были неразлучны, однако в какой-то момент… — Она замолкает. — Я никогда не сопротивлялась ему, и Джилл это знала. Я читала в ее глазах, что она потеряла веру в меня, но я продолжала бездействовать.

— Джилл знала, что вы ее любите, — не выдерживаю я. Страдания женщины ощущаются почти физически, и, независимо от того, что она сделала, мне ее невыносимо жаль.

— Моя мать всегда говорила, что муж должен быть важнее всего, и много лет Боб был всем, что у меня было. Я никогда не ожидала, что однажды появится Джилл. Но и тогда Боб оставался для меня главным. Даже когда я понимала, что он не прав. Знаешь, несмотря ни на что, я восхищалась твоей матерью. Она всегда делала то, что было правильным для ее детей.

У меня перехватывает дыхание. Я собираюсь спросить, как это понимать, но Руфь продолжает:

— Напрасно я всю жизнь заглядывала ему в рот.

Она роняет руку с фотографиями на колени, а другой нервно сжимает ворот халата.

— Руфь… — Стук моего сердца отдается эхом в ушах. — Я знаю правду. Я знаю, что вы не биологическая мать Джилл.

Рука Руфи скользит вниз, теребя край халата, пока не замирает на полпути к коленям. Кажется, она перестала дышать, и только еле заметное движение в груди говорит об обратном.

Я жду возражений, однако Руфь выглядит так, будто давно ждала этого разговора.

— Я имела полное право быть матерью, — едва слышно произносит она. — Это все, чего я хотела в жизни. Я смотрела на таких, как она, и думала: почему Бог дал ей двоих детей, а мне ни одного? Это несправедливо, — Руфь обжигает меня взглядом. — Тебе Энни сказала, — тихо добавляет она. — Не думала, что она когда-нибудь это сделает.