Вернись ради меня

Мария поднялась на второй этаж и остановилась перед дверью Дэнни. Она тихонько постучала и заглянула в комнату. Дэнни лежал на кровати, полностью накрывшись одеялом и возвышаясь на ней, как холм. Мария не видела его лица, однако слышала дыхание — частое и короткое.

Опустившись на край кровати, Мария погладила Дэнни по ноге. Он вздрогнул, но не отодвинулся.

— Дэнни, — прошептала она. Ответа не последовало. — Ты можешь рассказать мне все.

Она подождала, потом еще раз потрепала сына по голени и уже поднялась, чтобы уйти, как из-под одеяла еле слышно прозвучало:

— Все было не так, как кажется.

В этот момент Мария знала — что бы ни натворил ее сын, она сделает все необходимое, чтобы все уладить. Она сделает то же самое для любого из своих детей.





Настоящее




Глава 12




На следующее утро я просыпаюсь в холодном поту — по лбу катятся крупные капли, а пижамная рубашка липнет к телу мокрыми пятнами. Ночью меня мучили навязчивые сновидения, которые путались и не имели никакого смысла, и мне требуется время, чтобы сообразить, где я нахожусь. Секундой позже на меня снова обрушивается чудовищная новость о Джилл.

Имя подруги было первым в списке, который я отослала констеблю Уолтону. Интересно, когда он прочитал мой список, он уже знал о смерти Джилл и сразу вычеркнул ее имя? А потом размышлял над оставшимися четырьмя, ткнув пальцем в самое подозрительное?

Я откидываю толстое бордовое одеяло и нащупываю рукой телефон, глядя на время на экране. Связи по-прежнему нет, но я все равно проверяю электронную почту и сообщения, надеясь, что, возможно, ночью появлялся сигнал.

Там ничего нет. Сейчас уже полдевятого, значит, я пропустила завтрак. К тому времени, когда я приняла душ, оделась и спустилась в столовую, Рэйчел уже нигде не было видно, однако она оставила несколько коробок с хлопьями, немного молока в кувшине и чайник на буфете, чтобы я смогла приготовить себе чашку чая.

Сегодня я нанесу визит Бобу и Руфи. Одна только мысль постучать к ним в дверь парализует меня, но я не смогу еще два дня провести на острове, избегая Тейлоров.

Воспоминания о них кружили в моей голове прошлой ночью, не давая уснуть. Тейлоры были парой противоположностей. В те редкие дни, когда мы с Джилл сидели у нее на кухне, Руфь растворялась на заднем плане, занимаясь готовкой и уборкой и иногда тихо посмеиваясь над нашими разговорами, но никогда не вмешивалась, как это делала моя мама. Руфь Тейлор словно чувствовала себя третьей лишней, а в присутствии мужа ее робость лишь усиливалась: громогласный великан, Боб врывался в комнаты, полный неуместного темперамента и, как правило, черезчур много пива.

Джилл пыталась объяснить это тем, что они живут рядом с пабом и отцу приходится выпивать, когда предлагают, но мне казалось, что вся семья только выиграла бы, получи Боб другую работу. Правда, я не представляла, к чему еще мог бы быть пригоден Боб Тейлор.

Джилл не всегда заступалась за отца. Я знала, она не любила его и лишь чувство вины не позволяло ей высказываться об этом вслух. Два раза я видела у нее на руках синяки и однажды, не подумав, коснулась фиолетового пятна, отчего Джилл вздрогнула.

— Прости! Тебе больно? — спросила я. — Откуда он взялся?

Джилл быстро опустила рукав и перевела тему, но я не сдавалась.

— Расскажи, что случилось, Джилл, — настаивала я. — Мы же лучшие подруги, помнишь?

Я перевернула руку ладонью вверх и показала шрам на среднем пальце, пораненном еще год назад. Джилл тогда в ответ порезала свой, и мы прижались кровоточащими ранками, произнеся клятву «кровных сестер». Идею мы взяли из фильма, однако побоялись резать себе запястья, как это сделали героини в фильме.

— Лучшие подруги, — кивнула Джилл и снова прижала палец к моему. — Отец не хотел этого делать, он просто слишком сильно схватил меня, когда рассердился. Но он извинился и пообещал, что этого больше не повторится. А потом он… заплакал. В конце концов я сказала ему, что это пустяки.

Меня передернуло от того, что такой человек, как Боб, может раскиснуть до слез.

— Ты расскажешь маме? — спросила я.

— Папа просил не делать этого, она расстроится. И ты тоже не должна никому говорить. Держи это в секрете! Поклянись клятвой кровной сестры!

— Клянусь, — буркнула я, убирая палец.

Мне была ненавистна мысль что-то скрывать от моей мамы, меня возмущал отец Джилл, но клятва кровной сестры означала, что придется держать слово.

Впрочем, Боб обещания не сдержал, и к концу лета я тоже посчитала себя свободной от клятвы и рассказала своей маме о том, что происходит. Не знаю, что она потом сделала, однако вскоре после этого мы уехали с острова.



С замирающим сердцем я ступаю на усыпанную гравием аллею, ведущую к пабу. Переросшие, вытянувшиеся растения чахнут по обе стороны дорожки. Подойдя ближе, я отмечаю, каким нелюбимым, заброшенным выглядит дом. Облупившаяся краска на подоконнике сворачивается стружками: стоит слегка потянуть, и можно будет сорвать ее всю.

Я стучу в боковую дверь, и мое сердце колотится, отзываясь на каждый удар. Через несколько мгновений я вижу, как за затемненным стеклом движется фигура; три засова с лязгом отодвигаются, дверь медленно открывается, и тень Руфи Тейлор появляется на пороге. Вокруг желтоватых глаз залегли темные круги, седые волосы подстрижены в ровное каре.

— Я больше не желаю говорить с прессой, — произносит она с хмурым видом, отчего вокруг ее печальных глаз собираются морщинки, однако она не делает попытки закрыть дверь. Мне кажется, что Руфь Тейлор даже не прочь с кем-то поговорить. Она пристально вглядывается в меня, стараясь вспомнить, и я вижу, что она узнает меня.

— Я Стелла, — улыбаюсь я.

— Боже мой! — Руфь зажимает рот ладонью. Хмурость исчезает с ее лица без следа. — Я столько лет тебя не видела!


— Простите, что я пришла без предупреждения. Надеюсь, вы не против моего визита. — И я осторожно добавляю, наблюдая за выражением ее лица: — Я только вчера узнала о Джилл.

Лицо миссис Тейлор вытягивается, но она открывает дверь шире и отступает, пропуская меня в большую комнату, смежную с пабом. Здесь мало что изменилось: на стене над камином появился большой плоский телевизор, однако у кухни все тот же стиль восьмидесятых, с барными стульями из красной кожи и красно-белым кафельным «фартуком». Мне вспоминается дом Энни: удивительно, как жители острова будто застыли во времени.

Руфь опускается в кресло, и я, не зная, что еще делать, тоже сажусь.

— Боба здесь нет, — говорит миссис Тейлор.

— Это хорошо, — не подумав, брякаю я. — То есть я хотела сказать… — Руфь останавливает меня жестом руки. — Мне так жаль, что Джилл… Это огромное потрясение. Надеюсь, вы не против, что я пришла.

Ее глаза затуманиваются, будто подернувшись пленкой, а пальцы теребят край бумажной салфетки под вазой для фруктов. Когда Руфь оставляет салфетки в покое, ее пальцы по-прежнему заметно дрожат.

— Когда это случилось, я была потрясена. Все произошло очень быстро.

Я будто услышала голос Энни Уэбб. Миссис Тейлор почти дословно повторила ее слова.

— Ей было трудно дышать, она говорила, что у нее болит в груди. — Руки женщины сжимаются в кулаки, и я невольно задерживаю на них взгляд. — Местный доктор ничем не помог, и мы отвезли Джилл в больницу на материк. Там ей предложили обследование. Мне так хотелось побыть с ней, — бормочет она, глядя сквозь меня, словно пойманная в ловушку своего воспоминания. — У нее развилась острая сердечная недостаточность, — заученно произносит Руфь. Весь ее рассказ звучит как хорошо вытверженная роль.

— Мне очень жаль. Я не знала, что такое бывает в юном возрасте.

— У нее обнаружили что-то очень редкое, — поясняет Руфь.

— Что именно?

— Я о таком никогда не слышала — гипертрофированное сердце… — Руфь, не договорив, поспешно отворачивается, зажимая рот рукой. В уголках глаз собираются слезы. Я жду, но она так и не заканчивает фразу. — В больнице мне сказали, что уже ничего нельзя сделать. Господи, — она шарит по карманам в поисках носового платка и промакивает глаза. — Никто не спрашивал о Джилл уже так давно.

— Простите, я не хотела вас расстраивать. Наверно, мне не стоило приходить.

— Нет-нет, — живо возражает Руфь. — Я рада поговорить о Джилл — мне кажется, о ней совсем забыли. Боб не говорит о ней, и другие, кто ее знал, тоже молчат. Они просто не… — Она замолкает и добавляет шепотом: — Никто не говорит о ней со мной.

Ее пальцы снова сжимаются, скомкав влажный платок.

— Должно быть, это очень тяжело, — отзываюсь я, желая, чтобы она открылась еще больше. Миссис Тейлор явно требуется высказаться.

— Так и есть, — и она начинает плакать.

Не дождавшись продолжения, я спрашиваю:

— Как вы считаете, почему люди, знавшие Джилл, так себя ведут?

Мне кажется, что я слышу голос моего психотерапевта, но Руфь, ничего не замечая, качает головой:

— Не знаю. Думаю, им запретили касаться этой темы. — Ее взгляд становится неподвижным, будто обращенным внутрь себя, и я замечаю, что она снова мысленно возвращается в прошлое. — Боб это тяжело воспринял. — Она вдруг оживляется и смотрит на меня, расслабив наконец руки. — Она очень скучала по тебе, когда вы уехали, — Руфь слегка улыбается, однако ее лицо тут же грустнеет. — Впрочем, это было так давно, — она снова принимается теребить край салфетки, не сводя с нее глаз.

— Я тоже скучала, — отвечаю я. — Я посылала письмо за письмом, но Джилл ни разу не ответила.

— О! — Руфь комкает салфетку, однако тут же отпускает и разглаживает. — Ума не приложу, почему она этого не сделала. — Она качает головой, избегая моего взгляда, и я мгновенно понимаю — Руфь Тейлор прекрасно знает, что помешало Джилл выполнить свое обещание. Однако сейчас не время проявлять настойчивость.

— Я видела памятную скамью в ее честь, — говорю я. — На вершине утеса.

— Это была идея Боба. Он сказал, что это ее любимое место. А ведь я даже не догадывалась, — глаза Руфи снова мутнеют. — Я сижу на скамейке каждый день, а все проходят мимо. Наверно, боятся, что я заведу разговор о Джилл.

— Люди часто не знают, что сказать о смерти, поэтому им легче не упоминать о ней. Возможно, они думают, что вы хотите побыть в одиночестве.

Руфь кивает.

— Многие из моих друзей также не знали, как себя вести, когда не стало мамы.

— Да, Энни говорила мне.

Я жду, что Руфь выразит какое-нибудь сочувствие, но она ничего не добавляет и шумно вздыхает, едва заметно напрягшись. Они с мамой не были подругами, однако, насколько я помнила, довольно дружелюбно общались. Меня удивляет, что Руфь молчит.

Нахмурившись, она поднимается.

— У меня много дел, — говорит она, когда снаружи дома вдруг раздается шум, и мы обе поворачиваемся к окну.

Когда я вновь перевожу взгляд на Руфь, она уже стоит, оправляя юбку и поглядывая то на меня, то в окно.

Я соображаю, что в любой момент в комнату может войти Боб, но у меня еще остались вопросы к Руфь. Я не собираюсь по просьбе Фреи что-то выпытывать у моих друзей и в то же время хочу знать, что у них происходит.

— Как все-таки приятно вернуться на остров, жаль только, что при таких печальных обстоятельствах, — поспешно говорю я.

Руфь кивает: