Вернись ради меня

— Если бы мама мне рассказала… — Я замолкаю.

— На утесе над бухтой есть скамья, — произносит Энни. — Боб поставил ее в память о дочери. Можешь сходить туда.

— На утесе? — удивляюсь я. — Но… — От нахлынувших воспоминаний мое сердце вновь замирает: я всегда могла без страха подбегать к самому краю обрыва, в то время как Джилл испуганно держалась позади и беспокойно звала меня к себе.

— Так он решил, — перебивает Энни, знающая не хуже меня, как Джилл боялась высоты. Тот факт, что Боб выбрал именно это место для памятной скамейки, заставляет меня содрогнуться от неприязни к нему. — А теперь, моя дорогая, — говорит Энни, — тебе лучше всего отправляться домой.



Горе и гнев, сменяя друг друга, захлестывают меня, когда я покидаю дом Энни. Холодный ветер свищет повсюду, и я сворачиваю в лес, укрываясь среди деревьев, вместо того чтобы идти по тропинке. В лесу воздух прохладнее, но здесь я чувствую себя спокойнее. Я пробираюсь между толстыми стволами, прокладывая собственную тропу, но все же держась края леса и не углубляясь в чащу, как делала это раньше не задумываясь.

Засунув руки поглубже в карманы, я шагаю, пока не выхожу на тропу возле подножия утеса, которая наконец приводит меня к памятной скамье, гордо водруженной у самого обрыва.

Бронзовая табличка, прикрепленная с обратной стороны скамьи, гласит: «В память о нашей дочери Джилл. Ты всегда будешь в наших сердцах». Я обвожу пальцем выгравированные буквы, и слезы снова текут по моим щекам, когда я представляю, как Руфь пишет слова, подбирая те, что в двух коротких фразах передадут все ее чувства. Помню, как нелегко нам далась надпись для маминой надгробной плиты: мы с Бонни долго спорили и в конце концов остановились на варианте, который в итоге совсем не отражал моих чувств.

Должно быть, писать эпитафию единственной дочери немыслимо и невыносимо. Не могу представить, через какие муки прошли Руфь и Боб, потеряв дочь совсем юной.

Сидя на скамейке Джилл и глядя на море, я мысленно молюсь за свою подругу. Комок застревает в горле, когда воспоминания о наших с Джилл играх проносятся в голове, словно черно-белый фильм. Вот мы стоим на краю обрыва, на несколько футов ближе, чем я сейчас. Джилл крепко сжимает мою руку, а я считаю в обратном порядке от десяти.

— Шесть шагов вперед, — говорю я ей, — вот и вся наша задача на сегодня.

Ее рука напрягается, но Джилл хихикает, я тоже начинаю смеяться, и вскоре мы хохочем так, что падаем на землю, а потом лежим и смотрим в небо, все еще смеясь.

Мы не знали, что нам готовит будущее. Я бы ни за что не поверила, что к концу лета уеду с острова. Джилл не догадывалась, что ей осталось всего семь лет жизни.

Однако сейчас я твердо знаю одно: несмотря на предупреждение Энни, я не уеду с Эвергрина, не повидав Боба и Руфь.





Остров Эвергрин

19 июля 1993 года




Прошло всего несколько часов, прежде чем Дэнни вернулся с ночевки на пляже, вбежав домой с красными мокрыми глазами. Опасения Марии оправдались. Сын метнулся к лестнице и в несколько прыжков одолел ступеньки. Мария позвала его, но дверь в комнату Дэнни уже закрылась.

Спустя несколько минут прибежала запыхавшаяся Стелла: бросив сумку, она согнулась, упираясь руками в колени и пытаясь отдышаться.

— Что стряслось? — Мария наполнила для нее стакан воды, выдвинула стул и, присев на краешек, взяла дочь за руки: — Кто-то что-то сказал? Почему ты так бежала?

Вопросы выскакивали один за другим — Мария не могла дождаться, когда Стелла наконец отдышится и сделает глоток воды.

— Я всю дорогу бежала за ним, но его же не догнать! Он не остановился.

Мария решила позже разобраться, почему Дэнни, зная, что маленькая сестренка бежит за ним с самого пляжа, не потрудился ее подождать, однако сейчас ей необходимо было выяснить, что произошло.

— Дэнни не захотел присоединиться к нам с самого начала. Я пыталась его уговорить, но он молча сидел на своем спальном мешке у пещеры.

Мария кивнула. Как она жалела, что прислушалась к словам мужа, вместо того чтобы слушать свое сердце.

— Когда я в следующий раз оглянулась, его уже не было, — продолжала Стелла. — Я сказала Джилл, что надо его поискать, но мы жарили пастилу на костре, и… — Она замолчала и потупилась.

— Стелла, ты не сделала ничего плохого.

— Мы заболтались, и я совсем забыла о Дэнни, а потом кто-то как завизжит! Все вскочили, и мы не могли понять, кто это, но из пещеры выбежала девочка, крича, что он ее лапал!

— Что Дэнни ее лапал? — переспросила Мария.

Стелла кивнула.

— Кто эта девочка?

Мария мысленно перебрала всех девочек. Джилл? Господи, что бы сказал Боб, если бы это была она? Айона? Что бы сказала сама Мария, если бы это была Айона? А может, это кто-то из тех, кто любит привлекать к себе внимание? Эмма Грей?

— Тесс, — мрачно проговорила Стелла, и у Марии упало сердце. Они со Стеллой знали — Тесс Карлтон не любительница театральных эффектов. Значит, Марии предстоит непростой разговор с лучшей подругой, Сьюзен.



Дэнни лупил кулаками по подушке.


— Глупо, глупо, глупо… — повторял он.

Сердце бешено билось, слезы жгли глаза. Он слышал, как бежавшая сзади Стелла зовет его, но не остановился.

Зачем он вообще пошел в пещеру? Не сиди он там, он бы не увидел Тесс, и тогда ему бы не пришлось убегать домой.

Он знал ответ, но прекрасно понимал, что его не поймут.

Дэнни наблюдал за людьми. Чтобы рисовать их в своем альбоме. И именно это привело его на пляжную ночевку. Он практически не ошибался в людях — в основном они вели себя предсказуемо, но если присмотреться, некоторые были способны выкинуть нечто совершенно неожиданное. Дэнни не понимал, раздражало это его или ему нравилось, однако от этого интерес только распалялся.

Нашарив альбом, Дэнни нагнулся и засунул его под кровать. Он не сомневался — остальные не замечают того, что очевидно ему, лишь потому, что не дают себе труда приглядеться.

Вот и произошедшее сегодня все увидят в дурном свете, встанут на сторону Тесс, и разве можно их в этом винить? Не заступаться же за этого странного парня.

Дэнни знал, чтó о нем говорят на острове, но ему было все равно. Он не любил вступать в разговоры, однако это не означало, что он был ненормальным.

Людям не понять, как его тело словно жжет огнем, когда на него глядят сверху вниз, задавая вопрос, а когда он открывает рот, чтобы ответить, слова будто испаряются изо рта.

Но он видел, как Тесс в пещере смотрела на него. Прошло целых несколько секунд, прежде чем она закричала.

Все было совсем не так, как она себе представляла.



Бонни кипела от злости. Стиснув зубы и не обращая внимания на дрожавшие от напряжения ноги, она поднималась к вершине утеса. Весь вечер испорчен!

Сзади Айона оживленно болтала с Тесс, которая, судя по всему, довольно быстро оправилась от испуга. Бонни резко остановилась на одной из ступенек, что заставило Айону врезаться в нее.

— Эй! — крикнула она. — Бон, что с тобой?

— Мне показалось, что я что-то увидела, — буркнула Бонни.

— Что? — сразу спросила Тесс.

Бонни закрыла глаза и прикусила губу. «Что-о-о», — передразнила она ее про себя. Айона обещала Тесс проводить ее домой, а это означало, что их совместный с Бонни вечер закончился. Тесс прекрасно добралась бы и одна, она живет в первом доме от утеса. И почему Айона стала вдруг такой любезной?

Она снова пошла вперед.

— Бон! — засмеялась Айона. — Разве ты не слышишь? Тесс спросила, что ты видела.

— Не расслышала, извини, — небрежно отозвалась Бонни. — По-моему, мокрицу.

— Фу! — содрогнулась Тесс. Бонни презрительно закатила глаза. Она чувствовала, что ведет себя неразумно, но ничего не могла с собой поделать. Айона — ее лучшая подруга, а из-за выходки Тесс ее у Бонни забрали.

— Я пойду с вами. Отведем Тесс и придумаем, чем заняться, — предложила она.

— Я считаю, тебе сейчас лучше узнать, в порядке ли твои брат и сестра, — посоветовала Айона. Она уже замечала, что Стелле не следовало бы бежать домой одной. — В любом случае нет необходимости идти с нами. Я провожу Тесс и, возможно, задержусь у нее.

Они стояли на вершине утеса, и Бонни порадовалась, что в темноте не видно ее лица.

— Ладно, увидимся утром, — небрежно бросила она и начала спускаться. Бонни не могла взять в толк, с чего Айону потянуло к Карлтонам, но не собиралась доставлять девочкам удовольствие, показывая, что задета их пренебрежением.



Когда Дэвид вошел в кухню, Мария поспешила увести Стеллу и рассказала мужу, что произошло. Его лицо выражало душевную боль, и эта боль была ей близка — она заполняла ее сердце.

— Сначала поговори с Дэнни, прежде чем делать выводы, — попросил он.

Мария так и собиралась сделать, но страшилась услышать то, в чем сын может признаться.

— Я знала, ему не следовало идти!

Дэвид нахмурился:

— Нельзя же держать его под замком.

— Что мы делаем не так? — прошептала Мария. От слез щипало глаза. — Может, моя вина в том, что я слишком много времени уделяю Бонни?

Она любила Дэнни с самого дня его появления на свет, однако чувствовала перед ним вину, поскольку старшая дочь забирала львиную долю внимания. А Дэнни был таким спокойным.

— Конечно, это не твоя вина, — ответил Дэвид, но его голос прозвучал слишком ровно. Мария почувствовала, как муж отстранился, и взглянула на него снизу вверх. Неужели он все-таки считает ее виноватой?

— В чем дело? — не выдержала она. — Ты действительно думаешь, что я слишком много вожусь с Бонни? — Сердце учащенно забилось в предчувствии ответа, который ей не хотелось слышать. Мария всегда боялась, что однажды муж выскажется начистоту и этой откровенности их брак не выдержит. В конце концов позже так и произойдет, но в тот день она вздохнула с облегчением, когда Дэвид покачал головой и сказал, что дело в другом. Погладив жену по плечу, он сделал жест рукой, предлагая ей поговорить с сыном.