Ничей ее монстр

Никогда в своей жизни я так не нервничала. Мне было страшно его увидеть, страшно, что узнает меня и… я даже не представляла, что будет, если это произойдет. Я рисковала не только своей жизнью, но и жизнью Волченка. Но я уже не хотела верить, что он собирался нас убить. Не хотела и не могла. Гнала от себя эти мысли и не позволяла им закрасться мне в голову снова. А потом слышала его голос… жуткий голос, которым он требовал убить нашего ребенка. И… трясла головой, зажимала пальцами виски. Может пока не поздно отказаться от всего и бежать? Ехать обратно на хутор к сестре Устиньи. Там спокойно и…

И бросить его? Как все остальные? Как его жена, дети… друзья. Если они вообще у него были? Хоть кто-то из тех, кто окружали? Где они все? Где те твари, которые так лебезили перед ним и расшаркиваоись? Где они все?

Я ведь всегда могу это сделать. Уйти. В этот раз меня никто не держит насильно. Я свободна. И сама себе рассмеялась.

Где она эта свобода, если я примчалась едва услышала про него? Если все эти пять лет все мои сны и мысли были только о нем? Свободен тот, кто не знает, что такое любить. Я же потеряла свободу едва взглянула в его волчьи глаза. Потеряла саму себя. А теперь я вижу его отражение в нашем сыне каждый день. Черты лица, глаза, волосы, улыбку и даже его упрямство.





* * *


Поднималась к нему в комнату, ощущая, как дико пульсирует адреналин в висках, как подгибаются колени и дрожат пальцы. Подошла к двери, медленно выдохнула и постучала. Мне никто не ответил. Я постучала еще раз. Потом приоткрыла дверь и тут же услышала рык.

— Пошла вон! Я еще не встал!

Выдохнула уже быстро и адреналин вскипел еще сильнее. Его голос остался таким же до сумасшествия сильным по-своему воздействию. Голос, которым можно убивать и резать людям вены.

— Я убрать пришла и помочь вам спуститься к завтраку.

Он не ответил на мои слова, а я тщетно пыталась его отыскать взглядом в кромешной темноте. В спальне были плотно закрыты жалюзи и шторы. Он словно слился с мраком и растворился в нем. Я не сразу смогла определить откуда доносится его голос. В комнате стоял затхлый запах, словно здесь очень давно не проветривали.

Тяжело дыша все же проникла в комнату и пошарила по стене в поисках выключателя. Черт! Его здесь нет. А где он может быть?

— Я кажется русским языком сказал пошла вон? Или повторить на другом языке?

Голос прозвучал так близко возле меня, что я подпрыгнула от неожиданности и резко обернулась. Его было не видно, только силуэт в темноте. Белое пятно лица и впадины глаз. Примерно в метре от меня. Стоит, как изваяние не шевелится.

— Вы не спите, — промямлила я, пытаясь унять дрожь и бешеное сердцебиение. Нет, я не готова. Я совсем не готова к этой встрече. Не готова вот так, как чужая, как кто-то безликий и безголосый. Как… не его девочка. Сердце больно кольнуло, и я закусила губу.

— А тебя трясет от ужаса, — и усмехнулся, я увидела ряд белых зубов и вздрогнула от узнавания этой невыносимо ослепительной улыбки, — рассмотрела меня в темноте или в газетах?

— Здесь холодно.

— Лжешь! Тебя трясет от ужаса, ты даже от него наверняка вспотела. Так и представляю, как ты там стоишь и боишься злого слепого монстра, о котором рассказывают страшные и грязные истории. В моем доме запрещено лгать. Еще раз солжешь соберешь манатки и вылетишь отсюда.

— Вещи.

Поправила его машинально.

— Что?

Когда-то он точно так же поправлял меня. Терпеть не мог жаргон, на котором я изъяснялась. Но оказывается прекрасно запомнил это слово.

— Вещи соберу.

— Какая к черту разница что там у тебя. Все. Пошла вон.

Выдохнула и попыталась снова:

— У меня через два часа первый перерыв. Я должна к этому времени убрать вашу комнату, накормить вас завтраком и провести в кабинет.

— Кормить будешь псов на улице и хомяков с рыбками, ясно? И убирать ты здесь не будешь. Мне принесешь завтрак через два часа в мой кабинет. И все. И что я тебя больше не видел.

Привыкнув к темноте, я теперь видела его лицо более отчетливо. Зарос бородой, брови косматые нависли над глазами, которые поблескивали в полумраке, и я так и не смогла понять смотрит он на меня или нет. Пока что еще не приходило осознание, что не видит… совсем не приходило. И внутри взрывалось разочарованием и одновременно облегчением, что не узнал.

— Через два часа у меня начнется перерыв.

— Значит не пойдешь на перерыв.

— Я нанялась на работу, а мне в рабыни.

— Тебя ввели в заблуждение. Здесь нет работы. Только полное подчинение или вали отсюда на все четыре стороны, если не устраивает.

— Я встала в семь утра, чтобы убрать в вашей комнате. А вчера легла в час ночи потому что разгребала хлам в вашем флигеле, куда меня поселили.

Он расхохотался. Так знакомо, раскатисто и так пренебрежительно, что у меня прошла дрожь ярости по всему телу.

— А я сегодня встаю в десять и мне плевать во сколько ты встала и что ты делала. Мне вообще на тебя плевать. Ты вылетишь отсюда вон уже сегодня.


— У меня три дня. Вы сами их дали.

— Ты не продержишься и одного.

Развернулся и растворился в своей темноте, а я так и осталась стоять в дверях, как идиотка. Если я сейчас отсюда уйду это будет мой провал. Мой полный и первый проигрыш. И он окажется прав.

— Боитесь, что кто-то увидит вас беспомощным? Боитесь света? Гоните людей, потому что они не должны видеть вас слабым? Нападение на врага первым лучшая тактика?

В эту секунду раздался хлопок и включился свет. Я тут же резко зажмурилась. Не знаю почему. Мне вдруг стало страшно.

— Готов поклясться, что ты сейчас закрыла глаза, — и снова захохотал. — как и все трусливые идиотки, которые приходили сюда до тебя и пытались умничать. Но ты превзошла всех. Мне даже стало интересно. Впервые. Давай, не будь предсказуемой. Удиви меня.

И я тут же распахнула глаза, чтобы вздрогнуть и сдержать стон, застрявший в пересохшем горле. Стоит посередине комнаты в расстегнутой мятой рубашке, не заправленной в штаны, и босиком. Такой сильный и слабый одновременно. Такой не похожий на себя и в тоже время это ведь он… Просто изломанный, битый, израненный. Это было дикое мгновение. Сумасшедшее. Мгновение, когда мне захотелось заорать и броситься к нему, обхватить сильную шею дрожащими руками, спрятать лицо у него на груди, втянуть знакомый запах тела, прижаться губами к пульсирующей жилке возле уха. Как я истосковалась, как я дико соскучилась по нему, как невыносимо было быть вдали от него все это время и… ненавидеть его. Ненавидеть изо дня в день так сильно, а потом ощутить, как эта ненависть разбилась вдребезги. Задержала дыхание рассматривая лицо Захара… Нет, он почти не изменился. Только стало намного больше седых волос на висках, они серебрились в бороде, между бровей пролегла глубокая складка… С ужасом посмотрела ему в глаза и… замерла. Нет, у него не было изуродованных глаз, опущенных век, бельма, или страшных зрачков. Это были все те же волчьи глаза. Огромные, с тяжелыми веками, длинными ресницами. Светлые до невозможности и холодные, как арктические льды. Я бы может и не догадалась, что он слепой если бы не взгляд. Он проходил сквозь пространство. Он смотрел куда-то вне измерения и вне законов природы. Взгляд, которого на самом деле нет. Я никогда раньше не видела слепых людей и оказывается это жутко понимать, что человек смотрит не на тебя, а сквозь тебя.

И на виске из-под волос виднеется тонкий шрам, спускающийся к уголку левого глаза, задевая висок и прячется в бороде. Засаднило шубы от желания прижаться к этому шраму губами. Боже! Неужели когда-то я имела на это право. Когда-то я могла целовать его лицо, трогать своими губами его полную нижнюю губу и сходить с ума от этой вседозволенности.

Но как же он красив даже с этим шрамом, заросший с этим пустым взглядом и бледным лицом. Все тот же лоск, тот же налет ничем не стираемого аристократизма. Гордость в повороте головы, осанке, вздернутом вверх подбородке. Он похож на раненого волка, загнанного в ловушку, волка, которого искалечили, но не убили и теперь он готов порвать каждого, кто пытается проникнуть на его территорию.

Осмотрелась вокруг — дикий хаос. Немыслимый бардак. Все перевернуто, свалено в кучу. Вещи клубком валяются в кресле. И я вдруг отчетливо понимаю, что в это логово никто и никогда не входил. Здесь не убирали. Он не впускал.

— Насмотрелась? Удовлетворила больное любопытство? Теперь давай — выметайся. Спектакль окончен.

— У вас помятая рубашка.

Не знаю зачем я это сказала. Оно вырвалось само. Наверное, потому что раньше на его рубашке нельзя было найти ни единой складки.

— Что? — он скривился, словно не расслышал меня.

— У вас помятая рубашка. Ее надо погладить.

— Какая разница? Разве это кто-то видит?

Пожал плечами и нащупал пуговицы пальцами. От этих движений, когда руки ищут — у меня перехватило дыхание и сильно сжалось сердце. Захотелось рвануть к нему, застегнуть самой.

— Я вас вижу. Ваши слуги видят. Ваша охрана. Они ведь знали вас совсем другим.

— Откуда ты знаешь, каким они меня знали? Мне плевать, что вы все видите. Я не вижу! И мне насрать, что эта рубашка помятая. Хочешь поменяться со мной глазами? Так для общего развития?

Его голос по-прежнему внушал мне ужас. Как и раньше. Он умел им заставить вибрировать каждый нерв.

— Видела… читала… Про вас. Раньше у вас на рубашке не было ни единой морщинки, а на пиджаке ни одной пылинки.

Я сделала шаг к нему навстречу скорее невольно.

— Насчет глаз… Если бы это было возможно я бы поменялась. Но не для того, чтобы понять вас, а для того, чтобы вы увидели себя сейчас моими глазами.

— И чтоб я увидел?

— Босого жалкого мужика, в расстегнутой мятой рубашке посреди бардака, в котором черт ногу сломит.

— Как ты сказала? Жалкого?

Сделал шаг ко мне, и я тут же попятилась назад.

— Я… я могу погладить вашу рубашку.

Он сжал кулаки и двинулся на меня с таким видом словно сейчас разорвет на куски. Только взгляд полный ненависти… жутко направлен в сторону. И от этого мне самой хочется закричать.

— Ты можешь пойти вон с этой комнаты и больше никогда сюда не входить, ты можешь засунуть. все что ты видела в свой мелкий и любопытный зад, ты можешь вынести свою наглость на хрен за пределы этой комнаты. Потому что ты здесь ничто и никто.

Он наступал на меня, а я все пятилась и пятилась назад, пока не вывалилась за порог, чуть не упав навзничь на спину.

— Это трусость прятаться от себя самого в темноте! Это легче всего!

Выпалила дрожащим голосом.

— Убирайся! Не то я за себя не отвечаю! Я тебя… раздавлю голыми руками, как букашку. Чтоб не смела ко мне приближаться!

Зарычал так, что у меня уши заложило и дверь захлопнулась прямо перед носом. Какое-то время я стояла и смотрела на нее, не моргая. Потом попятилась спиной к лестнице, чуть не упала с нее, ухватилась за перила и вдруг услышала голос позади себя:

— Ты продержалась дольше всех.

Я резко обернулась и увидела молодую женщину в белом переднике.

— Я на кухне работаю. Утром приношу Макару Свиридовичу завтрак. Вначале пришла на работу к нему, — кивнула на дверь, — , как и ты, … Но меня хватило ровно на две минуты. Он жуткий… он настоящий монстр. Я даже мимо его комнаты проходить боюсь. Если б не Раиса бежала б отсюда без оглядки, но она пристроила меня на кухню. Я — Валя.