Сын пекаря (СИ)

— Полный бред, — шептал Марк, впитывая множество незнакомых запахов и звуков.
Скрип полов и лестниц. Острая вонь мочи. Застарелая копоть на потолке, которую мать с сестрами так и не смогли оттереть. Она дерет горло грубым наждаком. Кто-то этажом ниже проснулся и решил помять свою жену, пока дети спят. Та постанывает еле слышно, боясь разбудить соседей. Тут на чужие утехи всем плевать. Днем сколько хочешь милуйся, а вот ночью, будь добр, дай рабочему люду выспаться. Стоны затихли. Сосед сбросил томление в чреслах и захрапел.
  
— Чего встал в такую рань? — прохрипел отец, тяжело поднимаясь на постели.
— Да так, — осторожно ответил Марк. — Не спится что-то.
— Юпитер Капитолийский, — привычно забормотал Тит. — Разве мала была моя жертва? Спину не могу разогнуть. Будет у меня больше, дам и тебе больше. А пока удовольствуйся этим. В Медиолане, говорят, святой епископ прикосновением параличного исцелил. Нешто ты не можешь мне с поясницей помочь? Что ты за бог тогда? Марцелла! — ткнул он мать. — Вставай! Солнце скоро взойдет.
— Святая Агнесса, — привычно забормотала мама. — Дай здоровья деткам! Пятерых родила, трое остались. Не забирай отраду моего сердца. Молю! Лета! Фауста! Марк! Вставайте!
— А-а-а! — зазевали девчонки, спуская ножки к полу.
Фауста, еще не проснувшаяся, пошла к ведру, задрала тунику и зажурчала, ничуть не смущаясь. Марк отвернулся к окну, хотя видел это зрелище сотни раз. Девчонка встала, уступив место сестре, и Марк отвернулся снова. Он и сам бы не прочь по-маленькому сходить, но пересилить себя не мог. Стеснялся.
Его начинает мелко потряхивать. Хочется закрыть лицо и не видеть ничего этого. Хочется орать в бессилии. Хочется заснуть и проснуться еще раз. Марк щипает себя. Больно. Бьет по щекам. Тянет за уши. Трогает дощатые стены, получая занозу в палец. Все вокруг слишком реально, и это пугает до одури.
Может, в еду подсыпали чего? Так вроде нет… Это глюки? Что-то уж слишком натуральные. Спину до сих пор ломит.
— Омоем руки и лица, — позвала мама, набирая воду в ковш. — А потом молитва.
— Отче наш. Иже еси на небеси, — послушно забубнил Марк, встав вместе со всеми лицом к востоку. Лета вытаращилась изумленно, и он прикусил язык. По-русски ведь молиться начал…
Перешел на латынь.
— Pater noster, qui es in caelis, sanctificetur nomen tuum…
Что со мной происходит, думал он, садясь вместе со всеми за стол. Я не понимаю ничего. Мне страшно до ужаса. Этот человек напротив — мой отец, а я его имя с трудом вспоминаю. Тит… Да, точно, Тит. Он крепкий мужик в годах. Ему тридцать пять-тридцать семь, но выглядит на все пятьдесят. У него вытянутое лицо с впалыми щеками, нос с горбинкой и борода с обильной проседью. Мать на пару лет младше, но ее лицо уже прочертили морщины, а в уголках рта залегли горькие складки. Когда она смеется, видны гусиные лапки у глаз. Смеется она редко. Сестры еще девчонки совсем. Худенькие, как черенок лопаты, чернявые, смотрят на мир наивными карими глазенками. Похожи на двух мышат. Схватили по краюхе и грызут, опасаясь, как бы кто не отнял. На Марка они глядят с насмешкой. Сегодня он ест полусырую середину, раззява.
Странный хлеб, подумал Марк, окунув свой кусок в разбавленное вино. Вроде бы вчерашний, а уже сухой какой-то, с неприятным кислым запахом. Если бывают кислые опилки, то именно их он и ест.
Осел заорал на улице. Старый раб вывел его из стойла. Значит, сейчас отец скажет…
— Пора!
— Безумие, — шептал Марк. — Мне все это снится.
Все поднялись, спешно дожевывая немудреную пищу, и потянулись вниз, подсвечивая себе путь масляной лампой. Темень ведь на дворе. Марк вздохнул, закрыл отхожее ведро деревянной крышкой и пошел вслед за близкими. Он ведь младший мужчина в семье, это его обязанность. Марк шел по коридору, отстраняя от себя судно, как только мог. Сложно. Содержимое плескалось на каждом шаге, ударяя о крышку.
— Какой урод эту лестницу сделал? — удивился он, спускаясь вниз.
Экономии ради ступени сколотили из всякого дерьма. Оттого и были они разной высоты, требуя от жильца немалой сноровки. Непривычный человек, особенно пьяный, мог и шею себе сломать. Здесь и такое случалось.
Отхожее место за углом. Каменная яма, куда опорожняют ведра и горшки, ведет в клоаку. Им повезло, дом на самом спуске стоит. Те, кто живет в глубине квартала, выливают дерьмо в канавы, а то и прямо на дорогу. Людям лень идти так далеко. Марк шуганул крыс, которые всегда копошились в этом месте, и вылил ведро. Ополоснуть бы его, но где? Не у фонтана же, соседи в клочья порвут. И он привычно пошел домой, прикрыв ведро поплотнее.
— Твою мать! Твою мать! — шептал Марк. — Какого хрена происходит? Я же не пью почти. Не курю даже! С бабами в кабак забурился? Все же подсыпали чего-то в пиво. Вот меня и глючит.
Он остановился на мгновение, вспомнив вчерашний вечер в деталях.
— Не было там баб никаких. Мы же с компаньонами бизнес делили. Не поделили, получается… Они уже знали мою позицию, разговор ни о чем получился. А я еще удивился тогда, чего это они ласковые такие? То друг друга херами перекладывали при каждой встрече, а тут словно подменили людей. Я уехал, а они в кабаке остались. Алиби себе обеспечили, козлы… Говорили же мне, что люди мутные, а я всё думал — пропетляю и выскочу. Не пропетлял, значит… И не выскочил…
Марк уселся прямо на камень тротуара, пытаясь в лунном свете рассмотреть, куда его занесло. Многоэтажные дома тянулись к небу, превращая улицу в узкий коридор. Он такие улочки в Барселоне видел, но там так не воняло. Это Субура, район бедняков. Здесь поколениями живут и умирают, не покидая стен Города. Да, именно так, с большой буквы. Римлянин никогда не назовет свой город Римом. Только Urbs, Город. Потому что все другие его слабые подобия. Марк вдруг поймал себя на мысли, что полон тщеславия. Он, хоть и босоногий сын пекаря, который сидит рядом с вонючим ведром, но все равно выше провинциалов и варваров. Его род из старых. Прадеды еще до цезарей хлеб пекли.
— Вот это вляпался я, — сказал Марк, продолжая размышлять о превратностях своей судьбы. Но тут в его размышления вмешался отец, злой, как демон.
— И долго еще сиятельный комит изволит рассиживать? — прорычал он. — Иди мешки носить, бездельник!
— Иду! — вскочил Марк, зная, что у отца рука тяжелая. И все равно шептал: — Это сон. Мне это снится. Я проснусь, и все это исчезнет.
Первый мешок, взятый на спину, а за ним второй и третий убедили Марка, что происходящее вовсе не сон. Совершенно по-настоящему болят пальцы, ломит спину и плечи. Невероятный жар обжигает лицо. Мать с сестрой и отец месят тесто в длинном корыте, а малютка Фауста взвешивает его, прежде чем оно отправится в печь.
Тит работает быстро и четко. Время — это дрова. А дрова — это деньги. В их случае — хлеб. Они почти за все хлебом платят: и за одежду, и за комнату, и за починку сандалий. Даже шлюхи почти никогда не получают денег. Или хлеб, или соль, или мясо. Зоя вот на кусок свинины польстилась… Воинам тоже чаще хлебом, одеждой и солью платят, чем монетой. Нет ее почти, монеты этой.
— Сажай! — рычит отец. — Не спи, олух! Да что с тобой сегодня?
Действительно, а что со мной, подумал Марк. Да все нормально, обычное дело. Уже и ногу отбил, и руку обжег, и спину едва не сорвал. Хорошо, что голову получилось отключить. Тело само помнит, что надо делать. Если совсем не думать, работается куда легче. ТОТ Марк вкалывает в поте лица, а ЭТОТ страдает и смотрит со стороны, так и не веря в произошедшее.
Тит схватил взвешенный кусок теста, двумя движениями соорудил лепешку и проделал в ней глубокие надрезы. Их восемь. Так тесто пропекается быстрее. А чем быстрее пропекается хлеб, тем меньше нужно дров, и далее по списку. Марк эти тонкости наизусть знал. Он ведь пекарь потомственный, императорами к печи прикрепленный, словно раб. Только он не раб, уважаемый мастер из коллегии пекарей.
  
— Дуб прогорел, — сказал отец. — Клади осину.