Сын пекаря (СИ)

Печь разгорелась, можно дорогие дубовые дрова заменить на дешевые, которые хорошо держат долгий жар. Осина или ива. Марк бросает поленья и идет помогать отцу. Подготовленные хлеба должны подойти, пока не станут упруги, как девичья задница. Только такие можно в печь сажать.
Печь, наконец, прогрета. Тит выгреб оттуда последние угольки, а Лета прошлась по поду мокрой тряпкой на длинной палке, собирая золу. Если этого не сделать, корка получится грязной и будет горчить. Такое в «хлебном доме» не примут. Раскаленный кирпич зашипел, и от него повалил густой пар. Лета еще раз прошлась по нему тряпкой, и Марк заглянул внутрь. Печь готова. Под чист и пышет накопленным жаром. Марк взял деревянную лопату. Он будет сажать хлеба на камень. Это его работа, потому что у отца спина едва разгибается. Стар уже, четвертый десяток лет на свете живет.
  
— Эй, пекарь! Хлеба продай! — слышится голос.
Их крошечная лавчонка, таберна, выходит на улицу. Сестра Лета схватила горячий хлеб и побежала в лавку. Марк услышал ее голосок.
— Пять нуммиев, господин. Да, rusticus, крестьянский. Secundarius (1) еще не пекли сегодня. Попозже приходите, после полудня.
Хлеб за хлебом они доставали из печи, а отец, поминая всех богов, вытащил из ларя дорогую бронзовую форму, которую смажет маслом. Ему нужно отнести два хлеба кровососу Афранию, будь он проклят богами старыми и новыми.
* * *
Домус! У этой сволочи есть домус! Марк даже зубами скрипнул от зависти. Свое жилье на Авентине — неслыханная ценность. Собственный домус — это как перстень с личной печатью. Он говорит о тебе больше, чем золото на шее и пальцах. Он говорит, что ты небожитель, коих на весь Рим чуть более полутора тысяч семей. Богатый пекарь может купить себе такой, но это все равно что добровольно превратиться в дичь. Алчные чинуши очень быстро порвут наглеца, посмевшего показать деньги. Афраний их показать не боялся.
Публициев спуск заселен чиновным людом: нотариями, кураторами, экзакторами, табуляриями и прочими слугами августа. Здесь тоже улицы узкие, а наружу выходят неприветливые кирпичные фасады с крошечными окошками. Там, где живет знать, можно еще увидеть мраморные портики и фонтаны, но не здесь. Сейчас жизнь в Городе похожа на вулкан. Взрыв может произойти в любой момент, а потому строят прежде всего крепко и надежно. Дома снаружи выглядят предельно скромно, просто кирпич и облупившаяся штукатурка. Все богатство прячется внутри. Даже роскошная резная дверь, к которой они подошли, сделана из толстого дуба. Ее и топором не так просто вынести.
Тук! Тук! Тук!
Тит опустил руку и согнулся в пояснице, а на лице появилось заискивающее выражение, сделавшее его уродливо-глуповатым.
— Чего тебе? — высокомерный раб приоткрыл дверь. Он старый, седой, а на шее висит кованый обруч с именем хозяина.
— Два хлеба вот славнейшему Афранию принес, — униженно пробормотал Тит.
Отец безбожно польстил чинуше. Никакого титула «славнейший» куратору не полагалось, но лесть он любил.
Марк с любопытством осмотрелся по сторонам. Отец не брал его сюда раньше, один ходил. А теперь вот таскает за собой повсюду, передавая секреты ремесла. Правильное унижение — это ведь тоже один из таких секретов. Слишком гордые мастера умирают в сточной канаве, разоренные обиженными чиновниками дотла.
Их впустили в атриум. Тесный, с двумя колоннами, он вымощен простенькой мозаикой, но позади виден крошечный дворик с бассейном. Вода! Тут своя вода есть! Марк даже зубами скрипнул. Провести воду в частный дом невероятно тяжело. Сделать это законно невозможно, нужно взятки давать или врезаться самому. Воровские врезки в водопроводы — дело обычное. Такой, как Афраний, легко откупится от писцов, ведающих работой акведуков.
Сытая, щекастая рабыня зачерпнула воду ведром и потащила на кухню. Тут даже слуги от пуза жрут, понял Марк, у которого привычно засосало в брюхе.
— Господин ждет, — сказал раб. — За мной идите.
— Почему раб не взял хлеб? — негромко спросил Марк. — Зачем Афранию говорить с нами, отец?
— Поглумиться хочет, — шепнул Тит. — Он не сенатор, и никогда им не станет. Ему за счастье увидеть наше унижение. Эта сволочь упивается властью. Перед сенаторами и префектами он сам на брюхе ползает.
Они прошли под черепичным навесом и зашли в небольшую комнатку, где тяжело пахло благовониями, воском и почему-то жареной рыбой. Впрочем, последнюю загадку Марк разгадал быстро, и в брюхе засосало еще сильнее. На небольшом столике из потемневшего дерева стояло блюдо, которое и распространяло аромат специй. Господин куратор изволил кушать волка (2), редкостное и дорогое лакомство. Его ловят у выхода Клоаки, где вода теплая от терм, и богата отбросами. Рыба там жирная, сочная, не чета тощей морской.
— А, пекарь Тит! — господин куратор по-прежнему не замечал Марка. — Ты принес подношение?
— Покорнейше прошу принять мой дар, добрый господин, — глухим голосом произнес Тит, переломившись в пояснице. — Мы с сыном испекли этот хлеб для вас.
— Отрадно, — писец вытер полотенцем жирные губы и руки. — Мне по нраву твоя почтительность. Ты знаешь свое место, пекарь, и покорен высшим. Я вознагражу тебя. Если приедешь на склад завтра до обеда, то еще успеешь получить зерно. А если приедешь позже, то уже не получишь. Шторм был. В Остии кораблей совсем мало. Выдачи хлеба будут уменьшены.
— Дозволит ли светлейший немного уменьшить вес и добавить отрубей? — глядя на собственные ноги, произнес Тит. — И тогда я принесу еще два таких хлеба.
— Ты принесешь четыре, — милостиво произнес куратор. — И тогда мой взор затуманится на мгновение. Чернь сожрет и такое. Но это в виде исключения, за твою почтительность.
— Благодарю вас, светлейший господин.
Тит униженно подошел к нему, ловя подол расшитой туники. Он должен поцеловать его, как вольноотпущенник или колон.
— Буду Иисуса молить за милость вашу, — произнес пекарь, и куратор махнул пухлой ладонью, выгоняя их прочь.
Они вышли от писца и молча побрели в сторону дома. Сказанному Афранием цены нет. Когда в Риме начинаются перебои с хлебом, на улицах непременно льется кровь. И почему-то первыми всегда страдают пекари. Люди именно их винят во всех своих несчастьях. А еще у пекарен нет охраны. Это ведь не императорский склад.
1 В Риме пекли огромное количество сортов хлеба. Его потребление символизировало о социальном статусе. Основные сорта такие:
Первосортный белый пшеничный хлеб из муки тонкого помола высшего качества выпекался «пекарем белого хлеба» — similiginarius. Такой хлеб назывался также «белый» или «чистый». Именно его был вынужден испечь Тит для взятки Афранию.
Хлеб второго сорта — белый хлеб среднего качества из грубой пшеничной муки (panis secundarius — «второй» или «следующий»). Такой хлеб, хоть и выпекался из муки более низкого сорта, однако не считался плохим.
Хлеб третьего сорта, чёрный, очень твёрдый хлеб из муки грубого помола с примесью отрубей. Его разновидности: panis plebeius — «народный», rusticus — «крестьянский», sordidus — «грязно-тёмный»). Таким хлебом питались крестьяне, городская беднота и рабы.
2 Рыба-волк в настоящее время известна как лаврак обыкновенный, или сибас. Лучшим местом для рыбалки считался выход из Клоаки Максима, в районе острова Тиберина и Бычьего форума. Там он кормился человеческими отходами. Пойманная в этом месте рыба считалась наиболее вкусной.
  
Глава 4
 
Состояние ступора понемногу отпускало. Разум жителя XXI века почти освоился в теле римлянина Марка, но трудиться тело могло и без него. Оно забрасывало на спину мешки одним движением, отработанным тысячами повторов. Оно месило тесто, сажало хлеба в печь и таскало дрова, не используя мечущийся в страхе мозг.
  
Непосильная, изматывающая работа притупляла ощущение потери. Одно плохо. Даже она когда-нибудь заканчивалась, и тогда у Марка оставалось всего два чувства: изрядно притупившаяся паника и ноющий голод. Наступивший вечер ознаменовался плошкой бобов, и он исключением не стал. Жрать хотелось все так же. Марк не выдержал и без стука открыл дверь к Зое.