Сын пекаря (СИ)

— Ну, дурень, — разочарованно сплюнул Прим. — Баран ты германский.
— Ага, ты тут у нас от сиятельного префекта рожден, — рассудительно ответил малыш брату. — Тебя самого пьяный водовоз заделал. Не веришь, у мамки спроси. Я не просто так даю. Ты мне, Марк, орех сверху должен будешь. А если проиграешь, хлеб целый отдашь. Долг на тебе повиснет за пустой разговор. Согласен или зассал?
  
— Ну ты и жадина! Согласен, давай орехи, — скрепя сердце ответил Марк. Уделал его этот маленький, тощий крысеныш.
Жребий кинули, кому в какую очередь бросать. Первому всегда везет. В круге орехов много, выбить легче. Секунд радостно вскрикнул, он первый. Мальчишка прицелился и пустил биток по каменной мостовой. Два ореха. Неплохо, но для первого броска жиденько. Теперь Марка очередь. Тоже два. Бросает Прим, а за ним Терций. По одному выбили.
Прим шевелит губами, поминая богов, а Терций молчит. Он такой же худой, как братья, но глаза имеет раскосые. Собственно, он и рожден от всадника. В то время стояли в Городе отряды конных лучников из Паннонии. По имени его сроду никогда не называли, все кличут Гунном.
— А кто матери зубы выбил? — шепотом спросил Марк у Прима, пока бросали младшие. — Были же зубы пару недель назад.
— Мясник с рынка Ливии, — сплюнул мальчишка. — С ним бабы боятся связываться, потому что зверь. А мать вот пошла, у нее и выбора нет. Старух редко берут. Мясник ее измучил всю, а когда она вырываться стала и кричать, по лицу ударил. И денег не дал. Младший был там, за занавеской, слышал все.
— Дерьмо, — поморщился Марк.
— Она чуть кровью не изошла, — с тоской произнес Прим. — Неделю лежала, снизу текло все. Жаль, меня там не было, я бы зарезал его.
— Ну и зачем? — спросил Марк. — Тебя казнят, мать с братьями на улицу погонят. Все умрете.
— Все равно убью, — решительно произнес мальчишка. — В солдаты запишусь и убью.
— Дурак, что ли? — удивленно посмотрел на него Марк. — У тебя доспех есть, конь и меч? Ты что, знатный алан? Ты же тощий оборванец! Тебе кривое копье дадут, и ты в первом же бою сгинешь. Люди пальцы себе рубят, чтобы под набор не попасть.
— Слушай, Марк, — пряча глаза от стыда, спросил Прим. — У вас раб старый, того и гляди помрет. Может, поговоришь с отцом? Пусть вольную ему даст и выгонит прочь. А вместо него я работать стану. Я мало ем! Митрой светоносным клянусь! Вот те крест! Мать не прокормит нас. Она вот-вот сама меня в работу отдаст, не раз уже разговор заводила. Или в колоны, на поле спину гнуть, или в бани, истопником. Я там подохну у печи. Лучше уж тут.
— Не могу, — ответил Марк, бросая биток. — Сами в пекарню съезжаем. Даже комнату оплатить тяжко.
— Ясно, — мрачно кивнул Прим и тоже взял в руки камень. — Франка мать вот-вот фуллонам (6) продаст, чтобы налог заплатить. Он не знает еще.
А Марк стоял, прислонившись к стене. Что ему до чужих бед? Это Субура, здесь такое в обычае. У него кружится голова, и не в первый раз. Его уже посещали сны наяву. В них он старше, спит в мягкой кровати и ест странную, но очень вкусную пищу. Он тоже живет в инсуле, но так высоко, что кружится голова. Там тепло, светло и совсем не воняет. Как жаль, что это всего лишь сон. Марк все бы отдал, чтобы пожить так на самом деле.
Опять ерунда какая-то привиделась, — подумал он, снова беря в руки камень. — Бывает же такое…
1 На пике в Риме было около 300 крупных и мелких хлебных складов. Самые крупные, например, склады Гальбы, занимали целые кварталы. Пекарен было более 350. Они располагались в шаговой доступности от складов, но обязательно отдельно. Рим часто горел.
2 Базилику Либерия позже перестроили в церковь Санта-Мария-Маджоре, одну из знаменитых церквей Рима, стоящую и поныне.
3 Лацерна (лат. lacerna) — продолговатый, открытый спереди плащ до колен, который застёгивался фибулой на плече или груди.
4 Хрисаргир — налог на ремесленников и торговцев. Самое страшное бремя, которое несли римляне. Сначала налог собирался раз в четыре или пять лет, но после 410 года стал ежегодным. Его размер был относительно небольшим, но единовременно отдать сумму в серебре и золоте простые люди не могли. Они и так существовали на грани физического выживания. Усугубляла ситуацию круговая порука, когда платили за убежавших и разорившихся членов коллегий, и система откупов. Слуги откупщиков пытали неплательщиков, отнимали имущество и продавали детей в рабство. Хрисаргир платили даже нищие и проститутки.
5 Пульс — римское название каши. Делалась из любого вида зерна, круп и муки. Туда добавляли все, что было в доме — растительное масло, сало, фрукты. Долгое время именно она и была главной пищей бедняков, а вовсе не хлеб. Богатое население тоже ело кашу, но с добавками яиц, меда, изюма и тд. Потомком пульса является итальянская полента.
6 Фуллоны — сотрудники прачечных. Стирка и отбеливание осуществлялись с помощью мочи. Рабы топтали ткани, залитые этой субстанцией, получая множество кожных заболеваний. Все ноги у них были в специфических язвах.
  
Глава 3
 
Марк проснулся оттого, что спина затекла на непривычно жесткой кровати. Где он? Точно не дома. Там удобный матрас и подушка, тщательно подобранная по росту. А здесь? Здесь матраса и подушки нет вообще. Деревянный топчан, прикрытый соломенным тюфяком. Ничем иным, кроме как соломой, это быть не может. Она же шелестит под пальцами. И подушки нет. Под головой лежит комок вонючего тряпья.
— Да где я? — поднялся он, с недоумением осматриваясь.
Крошечная комнатка, стены из щелястых досок, вдоль стен — лежанки, где спят отец, мать и две сестры. Это его сестры, он точно знает. Лета и Фауста. Сундук с немудреным скарбом. Крест на стене и фигурки ларов, домашних божков. Раньше их семья жила на втором этаже, прямо над пекарней. А теперь вот перебрались на пятый, к шлюхам, башмачникам и отставным солдатам. Чем выше живешь, тем дешевле аренда. Это в Риме любой мальчишка знает.
— В Риме? — поразился Марк. — А что я в Риме делаю? У меня и визы нет. Как я сюда попал-то?
Ночь на улице, но луна бьет в открытое настежь окошко, впуская в прокопченное помещение толику свежего воздуха. Марк помнил, зимой тут куда хуже. Окно придется закрыть ставнями, заткнуть тряпками, а топиться жаровней и собственным дыханием. Они тогда сдвигают топчаны и греют друг боками, поджимая сведенные холодом пальцы ног.
— Да что за бред? — прошептал Марк. — Где я? И почему так жрать охота? Я ведь вернулся поздно, в ресторане был. Должен быть сыт. Да… в ресторане… Вышел из такси, зашел в подъезд и все… дальше ничего не помню. Совсем ничего…
За стеной слева заорал грудной ребенок. Да так громко, будто был на расстоянии вытянутой руки. Кто-то заворчал недовольно, и младенец зачмокал, получив грудь. Справа кто-то храпит, а над головой слышно клацанье крысиных коготков. Марку хорошо знаком этот звук. Тут очень много звуков. Огромный дом, выстроенный лет сто назад, скрипит и дышит, как живой человек. Он приютил под своей крышей множество людей. Они ворочаются во сне, натужно кашляют и портят воздух. Марк привык к этим звукам. Их здесь никто не стесняется.
Эти мысли молнией промелькнули в голове парня, которого постепенно охватывал ужас. Он прекрасно помнил себя этого и себя того. Он два человека в одном. Кажется, он сходит с ума. Ему одновременно шестнадцать и тридцать пять. И между двумя этими личностями более полутора тысяч лет.
— Быть этого не может, — бормотал он. — Стоп! Я Марк? Да, я Марк. И тут и там. Но почему я в этой дыре? Как я сюда попал?
  
На этот вопрос ответа не нашлось. Марк подошел к окну и внимательно рассмотрел свою ладонь. Нет, это не его рука. Широкая, как лопата, вся в мозолях. Ногти короткие, грязноватые и обкусанные до мяса. С длинными ногтями мешки с зерном не потаскаешь. Он ощупал себя. Крепок, и даже очень. Молодое, тощее тело бугрится веревочными узлами сухих мышц. Он явно силен, с малолетства работая много и тяжело.