Команданте (СИ)

Тея взяла пустую корзину и молча встала рядом.
Широкая русская баба оглядела их обеих с ног до головы.
— Эти-то с нами? — презрительно спросила она.
— С вами, — подтвердил я. — Моана знает морские растения. Тея проследит, чтобы Моана не собрала всё побережье вместе с камнями.
— Хорошо, — решила женщина. — Коли работать умеют, примем.
Моана слов не поняла, но тон уловила. Улыбнулась во весь рот и сунула русской корзину побольше. Та хмыкнула, забрала её и взамен поправила на моей островитянке капюшон.
  
Международная интеграция состоялась.
Женская партия двинулась к берегу. Русские впереди обсуждали, сколько водорослей можно унести за раз. Алеутки показывали, где после отлива остаются лучшие пласты. Моана уже через минуту что-то громко доказывала им жестами, а Тея шла посередине и внимательно слушала всех сразу.
Через час они вернулись мокрые, красные от ветра и нагруженные так, словно разграбили подводный огород.
Ламинарию промыли в пресной воде, обдали кипятком и порубили полосами. К тому времени кости уже кипели в двух больших котлах, а воздух пропитался ароматом мяса и дыма. В жирный бульон отправили водоросли, коренья и остатки лука из компанейских запасов. Варево получилось вполне приличным, — наваристым, густым, хоть и подозрительно темным.
Первой попробовала широкая баба. Зачерпнула ложкой, подула, хлебнула.
— Щи как щи, — постановила она. — Только морем отдают.
— На Ситке даже люди морем отдают, — ответил я. — Ешьте.
К вечеру кости выварили почти дочиста. Из того, что собирались выбросить, вышли два котла горячей еды.
Моана сидела рядом с русскими женщинами, дула на ложку и повторяла новое слово:
— Шши. Ши. Щщи…
Ей поправляли произношение, подливали ещё и учили макать в бульон хлеб. Тея уже помогала раздавать миски алеутским детям.
— Часть сразу в котлы, — решил я. — Раненым, больным и тем, кто весь день таскает брёвна. Остальное сохранить.
— Соли нет — возразил Кусков. — Воздух сырой. В таком месте мясо скорее сгниёт, чем высохнет.
— Закоптим, — сказал Мезенцев. — Тонко порезать, над слабым дымом держать. Так постоит.
К вечеру возле склада уже строили коптильню.
Ничего сложного: яма для огня, крытый навес, жерди для мяса. Между очагом и навесом прокопали короткий ход, чтобы до мяса доходил не жар, а густой остывший дым. Крупные куски разрезали вдоль, остальные превратили в длинные полосы.
Моана смотрела на это с явным недоверием.
— Хорошее мясо портить.
— Ну что ты, дорогая! Мы его спасаем.
Она подняла тонкую полосу, через которую почти просвечивал вечерний свет.
— Это мало мясо.
— Зато долгое.
— Мясо должно быть толстое.
Поразмыслив, я решил, что в её словах несомненно имелась логика. Хорошему куску и рот радуется!
Тея без разговоров взяла нож и стала резать следующую часть. Через несколько минут Моана тоже присоединилась, но старалась оставлять свои полосы вдвое шире.
Архипыч заведовал дымом. Сырой хворост чадил великолепно. Через час возле коптильни нельзя было дышать, зато ни одна муха не рискнула бы приблизиться даже из любопытства.
— Сгорим, — кашляя, сообщил Кусков.
— Значит, мясо останется цело.
— Кому?
— Следствию.
Кусков не понял юмора, но спорить не стал.
Пока мясо коптилось, я задумался о весенней путине: рыбы придет столько, что нынешние три оленя покажутся мелкой разминкой. Часть улова можно будет посолить, если Лисянский вернётся вовремя, а остальное закоптить. Но такой огромный улов сразу не разделаешь и не засолишь — нужен был холод. Раньше такой вопрос решался одним звонком: приезжали ребята и ставили холодильную камеру. Здесь же до ближайшего холодильника оставалось лет сто.
— Будем строить ледник, — объявил я.
Кусков посмотрел на меня тяжёлым взглядом.
— Льда пока нет, ваше сиятельство!
— Будет.
— Тогда и строить начнём.
— Тогда не до того будет. Сейчас надо, пока у нас люди еще могут на ногах стоять.
Объяснил задумку. Надо устроить глубокий погреб на теневом склоне, стены проложить мхом, дверь двойная, снизу — отвод для воды. Зимой набьём его льдом и снегом. Весной станем складывать туда сельдь.
— Земля здесь сырая, — возразил Кусков. — Выроем яму — получим колодец.
— Поэтому сначала ищем сухое место.
В прошлой жизни котлованы всегда начинали копать до того, как получали заключение геологов. Потом приезжали геологи, находили грунтовые воды, проект дорожал втрое, и кто-то покупал новую машину. Родные девяностые научили не бояться ошибок, а заранее понимать, кто за них заплатит.
Рабочих отправили по склону за будущим домом Баранова. Искали северную сторону, толстый мох, место под деревьями, куда почти не заглядывало солнце.
Первая яма сразу наполнилась водой, во второй лопаты упёрлись в корни. В третьей нашли только холодную грязь и несколько очень недовольных жуков.
— Может, хватит искать Сибирь на Ситке? — спросил Кусков.
— Я ищу холод. Сибирь придёт потом, когда чиновников пришлют.
На четвёртом участке один из алеутов ударил киркой и выругался. Мы решили, что наткнулся на камень. Сняли мох, убрали перегной. Под ним лежала твёрдая серая земля.
Рабочий снова ударил киркой. От грунта откололся кусок, внутри блеснул лёд.
Кусков присел, потрогал рукой.
— Промёрзло.
— Глубоко?
Начали расчищать. Верхний слой был мягче, ниже шёл твёрдый пласт с ледяными прожилками. Небольшой, местный, спрятавшийся под толстым мхом и вечной тенью.
Надежда найти здесь настоящую мерзлоту была примерно такой же, как встретить трезвого подрядчика в пятницу вечером. Но мы всё же нашли.
— Летом оттает, — предупредил Кусков.
— Пусть попробует. Мы сверху ещё льда навалим.
Углубляться начали сразу — стенки укрепляли брёвнами, плотно забивая промежутки мхом. С нижней стороны прокопали канавку для талой воды, а вход решили сделать двухдверным, коротким и низким. Сверху — толстое перекрытие, кора, земля и новый слой мха.
В общем, небольшой ледничёк мы соорудили. Пусть небольшой, но лиха беда начало!
Домой я вернулся затемно.
Внутри было жарко. На столе меня ожидала деревянная миска с жареной олениной. Моана сияла, Тея резала мясо на меньшие куски, Архипыч сидел у печи с невинным видом расхитителя общественной собственности.
— Федя кормит дом, — торжественно сказала Моана.
Прозвучало неожиданно приятно.
В прежней жизни кормить приходилось многих: работников, партнёров, ментов, чиновников, охрану и отдельных граждан, которые обещали меня не убивать. Но никто из них не смотрел с такой искренней гордостью.
Сел за стол. Моана положила мне кусок, себе — немного больше. Всё правильно. Уважение уважением, а семейный бюджет должен оставаться под надёжным контролем.
Наутро над коптильней висел густой дым, от трёх оленей уже почти ничего не осталось: часть съели, часть коптилась, немного отложили в холод. Праздник вышел короткий. Зато после него у нас появились коптильня, охотничья команда и ледник — пока, увы, совершенно пустой.
Через три дня вернулись Тыгак и Мезенцев — мокрые, небритые и пахнущие так, будто всё это время обнимались с дохлым сивучем. Зашли ко мне, наскоро соорудили на столе нечто похожее на карту. Камни стали островами, мох — лесом, а ложка почему-то Ново-Архангельском. Тыгак двигал щепки между камнями, тыкал пальцем в воображаемые устья и бросал короткие слова:
— Ловушка. Бата. Воины.
Мезенцев переводил.
— Здесь ходят с материка. Тут женщины и ребятишки. На дальний остров приходит одна большая бата. Человек десять, может, двенадцать. Все с оружием.
— Часто?
  
Фрол спросил у Тыгака. Тот показал на воду за окном, затем дважды загнул пальцы.
— Через два отлива, — решил Мезенцев. — Послезавтра опять будут.
Нужная ловушка стояла в узкой бухточке на небольшом острове. С одной стороны — каменный склон, с другой — густой ельник. Высаживались тлинкиты всегда в одном месте. Бату вытаскивали носом на гальку, двое оставались рядом, остальные шли к загородке.