Команданте (СИ)

— Берём эту, — решил я.
Кусков, до того молча наблюдавший за нашей географией из мусора, тяжело вздохнул.
— Александр Андреевич вам нападать разрешил?
— Разведывать разрешил.
— Двадцать ружей — странный инструмент для разведки.
— Зато дальновидный.
— Фёдор Иванович…
— Отвечать буду сам.
— В случае чего отвечать, может статься, будет уже некому.
— Тогда вопрос закроется естественным образом.
  
Кусков посмотрел на меня с выражением человека, который заранее готовил для Баранова объяснение, почему снова доверился полоумному графу. Однако спорить перестал.
Тлинкиты вбили колья поперёк воды и объявили своей не только рыбу, но и весь берег. Алеуты это проглотили, русские же пока делали вид, что не замечают. Пришло время напомнить о своем положении.
На байдарках я отказался идти сразу. Для охоты они годились прекрасно, для боя — примерно, как табурет для кавалерийской атаки. Кусков выделил две большие компанейские байдары. Просторные, устойчивые, по десятку людей в каждую.
— Вот уже ближе к делу, — сказал я, забираясь внутрь.
Здесь можно было держать запасные ружья, порох, верёвки и пленных. Гребцы не мешали стрелкам, а на носу оставалось место под небольшой фальконет. Последняя мысль понравилась особенно.
— Иван Александрович, найдите плотника. Пусть снимет размеры.
— С байдары?
— С неё. А лучше потом с тлинкитской баты.
— Вы её уже захватили?
— Я люблю заранее распоряжаться прибылью.
После нашей успешной охоты к моему отряду присоединилось еще с полдюжины охотников. Сам факт меня порадовал, а вот осмотр их оружия испортил настроение: ружья у людей были всех возможных калибров и степеней умирания.
— Это кто вам дал? — спросил я владельца.
— Компанейское.
Всё ясно. Казённое имущество переживёт владельца хотя бы потому, что убьёт его первым.
Негодные ружья отложили, остальные пристреляли. Для каждого промерили ствол, подобрали пулю, нормальную навеску и пыж. Выяснилось, что многие промахивались не от кривых рук, а потому что стреляли пулей на полкалибра меньше нужного. Она болталась в стволе, как пьяный подрядчик на стройке, и летела куда считала нужным. После подгонки все стало заметно лучше.
На пятьдесят шагов большинство хотя бы попадало в человеческую фигуру. Для цивилизованной войны мало, но для засады — вполне достаточно.
Часть гладкостволов зарядили картечью. Их отдали людям, которым предстояло отрезать тлинкитов от лодки.
Со штуцерами дело обстояло хуже. Мой бил точно и далеко, но заряжался так, будто каждый выстрел требовал отдельного разрешения Сената. Пришлось идти не к Горнеру, а к его станку.
Сам швейцарец благополучно уплыл на «Надежде», оставив мне железную машину, купленную когда-то за череп аборигена. Каждый получил то, что считал более полезным.
Возле станка уже крутились Архипыч и Ефимка. Старик вытирал промасленной тряпкой направляющие, а матрос с любопытством вертел рукоять.
— Не балуй, — осадил я его. — Эта штука дороже тебя.
Ефимка немедленно отпустил рукоять.
— А ежели вместе с сапогами считать?
— Тогда разница не столь велика.
Архипыч осуждающе поджал губы.
— Опять, государь мой, железо мучить изволите? Швейцарец-то уехал. Некому теперь после вас чинить.
— Значит, сразу сделаем хорошо.
Старик перекрестился. Такой ответ он уже слышал и знал, чем обычно кончается моё «сразу хорошо».
Выбрал из отложенных ружей толстостенный, ровный ствол. Полноценный штуцер из него делать не собирался. Глубокие нарезы требовали точного инструмента, времени и человека, который действительно понимал ремесло. Ни одного из трёх у меня не было.
Зато имелась наглость.
— Нужно провести внутри несколько мелких винтовых борозд, — объяснил я. — Не глубоких. С волос толщиной.
Ефимка заглянул в дуло.
— А как же там внутри по кругу царапать?
Хороший вопрос. Примерно на нём в прошлой жизни обычно выяснялось, что красивый проект нарисовал менеджер, а строить его предстоит живым людям.
— Сделаем длинную оправку. На конце — маленький резец. А поворачивать её будем по винтовому шаблону.
Архипыч посмотрел на станок, потом на меня.
— Вы это умеете?
— Теоретически.
— То есть не умеете.
— Теория — это когда всё понятно, но ничего не работает. Практика — когда работает, но никто не понимает почему. Сейчас совместим.
Компанейский кузнец выковал тонкий резец и длинный железный прут. Ефимка выстрогал деревянную направляющую с пологой винтовой канавкой. Вышло криво, но достаточно ровно, чтобы прут при движении через ствол медленно проворачивался.
Первый проход едва поцарапал металл. Второй оставил четыре тонкие спиральные линии. На пятом резец закусило.
— Всё, — мрачно объявил Архипыч. — Сломали.
— Пока только застряло.
— Это оно из вежливости.
Провозились до вечера. Вытаскивали оправку, поправляли резец, снова смазывали канал. Ефимка крутил рукоять, Архипыч подавал масло и ворчал, что порядочные графы в ружейные стволы железные прутья не суют.
Наконец внутри появились четыре едва заметные винтовые борозды. Не нарезы настоящего штуцера — скорее длинные царапины. Но пулю они, возможно, хоть немного закрутят.
Через день ружьё вынесли на испытание.
Пулю подобрали плотно, с промасленным пластырем. Заряжалась она тяжелее обычной, но шомполом проходила.
Первый выстрел лёг почти в середину доски, второй — на ладонь ниже. Для вчерашнего гладкоствола — почти чудо.
Увы, вскоре чары рассеялись. После пятого выстрела начались неприятности: нагар забил мелкие борозды и пулю пришлось загонять ударами деревянной колотушки.
Архипыч наблюдал за этим с мрачным удовлетворением.
— Говорил я, не надо было ствол царапать.
— И что именно ты говорил?
— Что добром не кончится.
Удобная позиция. Её можно применять к любому моему начинанию и почти никогда не ошибаться.
Ствол прочистили и ружьё снова било заметно кучнее обычного, однако полноценного чуда не произошло. Для долгой перестрелки оружие не годилось: быстро загрязнялось и медленно заряжалось, зато первый точный залп давало.
Переделывать все ружья времени не было. Опытный образец оставил Мезенцеву, ещё два велел начать — остальным должно хватить пристрелки и правильных пуль.
Людей собрали вечером.
Русские стояли отдельно от алеутов и кадьякцев, на лицах которых читалось сомнение. С тлинкитами они воевали давно и хорошо знали, чем заканчивается встреча байдарки с большой батой.
Мезенцев переводил мою речь по частям.
— Тлинкиты не сильнее вас. У них просто больше лодки и привычка нападать первыми.
Алеуты недоверчиво переглянулись.
— На этот раз первыми будем мы. Они выйдут на берег. Их бата останется пустой. Вы её захватите.
Один пожилой алеут что-то резко сказал.
— Говорит, потом тлинкиты придут мстить, — перевёл Фрол.
— Они и сейчас вас убивают. Только бесплатно.
Мезенцев замялся, потом всё-таки перевёл.
Несколько алеутов усмехнулись.
— Лодка останется вам, — добавил я. — И часть оружия. Но главное — сами увидите, что тлинкиты тоже падают от пули и сдаются, когда бежать некуда.
Мои слова оказались для публики убедительнее. Мы разделили отряд на три группы, лучших стрелков оставили со мной — нам предстояло нанести удар первыми.
Тыгак с шестью алеутами занимал место у баты. Их задача — перерезать путь к воде и захватить лодку целой. Мезенцев с промышленниками перекрывал тропу в лес.
— Стрелять только после моего выстрела, — предупредил я. — По лодке не бить. Сдавшихся не резать. Несколько человек нужны живыми.
Тыгак, услышав перевод, снова провёл пальцем по горлу.
  
— Не всех, — повторил я. — Хотя понимаю, что так проще.
Перед отходом появился Кусков.
— Баранову всё-таки не скажете?
Люди уже рассаживались по байдарам. Порох лежал в сивучьих мешках. Запасные ружья и веревки для пленных сложили на дно.