Команданте (СИ)

Очень хотелось остаться.
Ещё сильнее хотелось не закончить первую сухопутно-морскую операцию в виде голов, выставленных возле тлинкитского дома.
Сейчас мы, возможно, убили бы двоих или троих. Первый залп, крики, беготня — остальные ушли бы в лес или оттолкнули бату. После этого Котлеан понял бы, что у ловушек опасно, и начал присылать больше воинов.
Нет. Бить следовало один раз, но так, чтобы противник запомнил надолго.
  
Нужны были пленные, их лодка, и главное — победа, которую увидят алеуты.
Они ходили по морю лучше тлинкитов, но боялись больших бат — и не без причины. В байдарке два человека: один гребёт, другой успевает выстрелить один раз, после чего пытается перезарядиться, не утопив порох, шомпол и собственную задницу. В бате сидит десяток воинов. Там можно грести, стрелять, менять оружие и ещё обсуждать, кого первым будут снимать с вертела.
Алеутам требовалось показать тлинкитскую бату, приведённую на буксире, и её хозяев, сидящих связанными на дне.
Конечно, решился я на этакое дело не сразу, правитель Баранов же мне велел разведывать местность, а не самовольно начинать войну. Ну а засада, захват лодки и связанные пленные под определение разведки подходили примерно так же, как рэкет под благотворительность.
Но в девяностые документы всегда оформляли после сделки.
— Уходим, — приказал я.
Мезенцев удивился:
— Не дождёмся?
— Сегодня нет. Люди устали, порох сырой, лодки мясом забиты. Постреляем, напугаем и уйдём ни с чем. Мне нужно, чтобы никто не ушёл.
Тыгак посмотрел на меня внимательнее. Кажется, понял и без перевода.
— Завтра вы с Фролом вернётесь, — сказал я. — Только смотреть. Не стрелять.
Мезенцев начал переводить, помогая себе руками.
— Ищите другие ловушки. На островах, на материке — везде. Сколько людей приходит, когда, где и на каких лодках они высаживаются. Проследите, куда ведут тропы. Найдите место, куда приходит одна бата и откуда её нельзя быстро увести.
Тыгак слушал, кивал, иногда переспрашивал отдельными словами.
— Котлеан? — спросил он.
— Если повезёт. Но за ним не гоняться. Сначала нужны его люди и лодка.
Тыгак провёл ребром ладони поперёк горла.
— Не всех, — уточнил я. — Живые тоже пригодятся.
Он посмотрел на меня с сомнением. Для нормального промыслового человека живой враг был примерно тем же, чем для купца живой должник: источником будущих хлопот.
— Никакого боя, — повторил я Мезенцеву. — Увидели, посчитали, вернулись. Кто полезет за скальпом без приказа, не получит ничего. Кроме неприятностей.
Ловушку оставили нетронутой. Даже рыбу из корзин не взяли.
Через два часа тлинкиты придут выбирать свой улов, уверенные, что побережье принадлежит им. У них не было причин ожидать чужаков и сегодня.
Наше возвращение наделало много шума. Мы ещё не успели подойти к пристани, а по берегу уже бежали люди. Кто-то заметил рога, торчавшие из байдарки, кто-то разглядел свёрнутые шкуры.
Моана примчалась первой, заглянула в байдарку, увидела мясо и издала такой победный крик, будто я привёз ей голову английского короля.
— Федя! Много мясо!
— Три оленя.
Она потрогала рога, потом меня за плечо, словно проверяла, не выросли ли у мужа за время отсутствия дополнительные мышцы.
На Маркизах свинина и собачье мясо считались серьёзным угощением, а крупного зверя там почти не водилось. Да что там — я хорошо помнил как король Нуку-Хивы (мой тесть) торговался с Крузенштерном за свинью, никак не желая с ней расстаться. Так что, человек, способный притащить домой целую гору мяса, автоматически становился великим охотником, богатым вождём и очень завидным супругом.
Моана принялась объяснять это окружающим.
— Федя сильный. Федя олень убить. Три!
Тыгак слушал с прежним выражением человека, давно отказавшегося удивляться белой наглости. Мезенцев кашлянул в бороду.
— Не три лично, конечно, — уточнил я. — Одного с половиной.
Моана не поняла и продолжила хвалиться мной.
Тея подошла, осмотрела мясо, потрогала шкуру, потом спросила:
— Завтра что есть?
Вот за что я любил эту женщину: она умела одним вопросом испортить любой праздник и одновременно спасти хозяйство.
Кусков уже распоряжался разгрузкой. Куски мяса переносили к складу, складывали на чистую кору, отделяли лучшие части. Архипыч кружил рядом, как старый ворон над полем боя.
— Этот окорок в дом, — распорядился он, хватая самый жирный.
— В общую кухню.
— Ваше сиятельство сами зверя били.
— Потому и должен подать пример умеренности.
— Умеренность, батюшка, хороша после обеда.
Он всё-таки отрезал кусок и спрятал под кафтан. Не столько из жадности, сколько из принципа. Верный слуга обязан был защищать барина от голода, особенно когда сам барин мешал этому своими реформами.
Кусков подсчитал добычу и быстро вернул всех к реальности.
— Если на всех раздать, на один раз хватит.
— На два, если порции уменьшить.
— Тогда люди только разозлятся.
Это я понимал. Народ способен простить власти многое, кроме слишком тонкого ломтя мяса.
Три туши ещё недавно казались огромными. Мясо распалось на несколько куч, возле которых уже стояли сотни будущих едоков. Возле склада выросла куча костей — рёбра, лопатки, позвонки, расколотые суставы.
Мяса на них оставалось немало, но промышленные смотрели на всё это как на будущий корм для собак. Один уже потащил оленью голень к помойной яме.
— Стоять!
Мужик замер.
— Ты куда казенное добро потащил, изверг бородатый?
— Так кость же, ваше сиятельство.
— Вижу, что не икона. Клади обратно, лишенец!
Подошёл, поднял тяжёлую берцовую кость. Внутри белел костный мозг, на суставах висели жилы и обрезки мяса. Выбрасывать такое при голоде мог только человек, которому Господь выдал желудок, но совсем забыл про мозг.
В девяностые из худшего сырья делали колбасу, продавали под видом «Докторской» и ещё получали благодарность от покупателей. А здесь добрый бульон отправляли собакам.
— Значит так. Слушай мою команду. Все кости рубить, — распорядился я. — Крупные расколоть вдоль. Потом в котлы и варить до ночи. Этими своими головами рыбьими, квашеными живность кормить будете. Тьфу, даже произносить противно!
Кусков недоверчиво покосился на груду.
— Один навар выйдет.
— Именно. На костном бульоне сделаем щи.
— Капусты нет.
— Будет морская.
Он посмотрел в сторону бухты, потом снова на меня.
— Из водорослей?
— Из ламинарии. Она после шторма по всему берегу лежит. Промыть, порубить, ошпарить — и в котёл. Получатся щи. Не московский трактир, конечно, но желудок претензию не подаст.
Кусков задумался.
— Рыбный дух будет.
— У нас половина колонии пахнет рыбой. Никто не заметит.
Понятное дело, работников на это дело никто выделять не собирался. Сбор водорослей решили поручить слабому полу.
Женская часть Ново-Архангельска собралась весьма быстро. Желание добыть еды действовало на людей лучше барабанного боя и императорского указа.
— Значит так, — начал я. — Идёте на берег и собираете длинные бурые водоросли. Нормальные, не гнилые, без песка и дохлой рыбы.
Широкая баба упёрла руки в бока.
— А которые молодые-то, ваше сиятельство? У них бороды не растёт.
— Которые светлее, тоньше и не расползаются в руках.
Сухая подхватила:
— А ежели краб сидит?
— Краба тоже несите. Краб, он скотина нажористая!
Бабы загоготали. Алеутки не поняли слов, зато поняли смех и тоже заулыбались.
Тут появились Моана и Тея. Обе уже успели переодеться в тёплые меховые парки. Моана оглядела корзины и немедленно встала рядом с алеутками.
  
— Я идти.
— Там холодная вода.
— Моана море знать.
С этим спорить было трудно. На фоне наших русских женщин, осторожно обходивших каждую лужу, маркизка действительно выглядела специалистом по морю.