Команданте (СИ)

— Здесь приходят, — сказал Тыгак. — После большой воды всегда так!
Байдарки вытащили за линию прибоя. Двое алеутов остались их сторожить, остальные разошлись вдоль берега.
Охоту устроили просто. Фрол с тремя стрелками залёг за выброшенными брёвнами с одной стороны бухты. Мы с Тыгаком обошли скалистый выступ и устроились выше, среди кустов. Ветер тянул от леса к морю — плохо: зверь мог учуять. Пришлось отползти дальше по склону, пока поток воздуха не пошёл вдоль берега.
  
Ждать пришлось около часа. Не самый лучший час в моей жизни: сырая земля быстро вытянула тепло из коленей, вода капала с ветвей за воротник. Тыгак лежал неподвижно, словно родился под этим кустом. Я то и дело менял положение и получал от него укоризненные взгляды.
Первой показалась самка. Осторожно вышла из ельника, замерла, повела ушами. За ней появился молодой олень, потом — ещё один. Все трое двинулись к водорослям.
Стрелять в самку Тыгак запретил: показал на молодого самца.
Подпустили ближе.
На суше штуцер снова стал отменным оружием. Камень под локтем, корпус неподвижен, цель видна целиком. Поймал зверя в перекрестье и выстрелил.
Олень рухнул сразу. Почти одновременно бухнуло ружьё Фрола. Второй самец подпрыгнул, пробежал десяток шагов и завалился у воды. Самка ушла в лес.
— Вот теперь хорошая охота, — удовлетворённо заявил Фрол, выбираясь из укрытия.
Дальше двинулись вдоль берега пешком. Кодьякец нашёл ещё свежие следы. Как оказалось, один олень кормился за скалой и подпустил нас шагов на пятьдесят. Его взял алеут из гладкоствольного ружья. Пуля попала слишком низко, зверь бросился вверх по склону. Тыгак пошёл следом по крови, не торопясь, и через четверть часа вывел нас к лежащему под елью подранку.
Добивать пришлось ножом. Меткий выстрел хорош не только тем, что экономит порох. Он ещё избавляет от грязной работы.
Туши разделали прямо на берегу — сняли шкуры, вынули внутренности, мясо порубили на куски. Лучшие части завернули в сивучьи кожи, остальное связали ремнями. В лесной охоте всё это пришлось бы тащить на плечах через бурелом, ну а мы погрузили добычу в байдарки.
Обратно шли медленно. Байдарки осели почти до воды, гребцам приходилось работать осторожно. Стоило налететь боковой волне — и весь наш успех отправился бы кормить крабов. Держались ближе к берегу, обходили мысы, пережидали сильную зыбь в маленьких бухтах.
Тыгак шёл в головной байдарке. У очередного устья он вдруг поднял весло и показал к берегу.
Из мелкой воды торчали колья.
Сначала принял их за остатки причала. Но колья стояли слишком правильно: двумя длинными рядами, сходившимися к узкому проходу. Между ними были вплетены ветви. В стороне темнели плетёные корзины, похожие на огромные верши.
— Что там? — крикнул я.
Тыгак ответил не сразу. Провёл ладонью по воде, затем показал пальцами, как что-то движется между кольями.
— Рыба, — сказал он. — Тлинкит.
  
Глава 16
 
У меня еще с прошлой жизни осталась повадка: увидел чужой бизнес — познакомился с владельцем, выяснил, на кого оформлено имущество, а уже после решил, кому оно будет принадлежать к вечеру. Ну и главное — как отжать его без палева.
Место словно специально создано для разбоя: узкое устье, лес подступает к воде, по берегам — камни, коряги и вывороченные с корнями деревья. За каждым можно спрятать стрелка. Тропа уходила вверх по склону, но свежих следов большой партии на ней не было.
Значит, хозяева прибывали с моря.
Оставалось выяснить, когда и в каком количестве.
Сама ловушка оказалась не такой простой. Два ряда кольев расходились от берега широкой воронкой, между которыми тлинкиты вплели прутья, ветви и тонкие жерди. У входа расстояние оставалось большим, дальше проход сужался и заканчивался несколькими плетёными корзинами.
Сейчас часть кольев едва выступала из воды. Выше темнели мокрые полосы, показывая, насколько поднимается прилив.
Но как это все фунициклирует, мне оставалось непонятно.
Поясните мне городскому, как эта хрень работает? — попросил я Мезенцева.
Все наперебой бросились объяснять. Тыгак вошёл по колено в студеную воду, показал на широкий проход и поднял ладонь.
— Большая вода. Рыба идти.
Пальцами второй руки изобразил косяк, проходящий между загородками. Потом опустил ладонь, развернул пальцы назад и ткнул в корзины.
— Малая вода. Рыба здесь.
— На приливе заходит, — перевёл Мезенцев. — Когда вода убывает, рыба идёт обратно, а её стенками в корзины гонит.
Теперь дошло даже до городского.
Короче, тема такая. На большой воде загородка почти скрывалась, и рыба заходила в устье с приливом, не замечая подвоха. Море отступало — косяк кидался обратно, упирался в плетёные стены и, чем дольше метался, тем глубже забивался в сужающийся проход. До самых корзин.
Никакого пороха и промокших сапог. Больше не надо геройски гоняться по лесу за оленем, который категорически не желает участвовать в обеспечении Русской Америки продовольствием. Один раз поставил забор — и еда приходит сама.
В девяностые за такой бизнес пришлось бы платить крыше, пожарным, милиции, санэпидстанции и ещё нескольким людям из контор с трёхбуквенными аббревиатурами, чьих должностей никто не знал. Здесь схема проще: тлинкиты — сразу и хозяева, и налоговая, и ОПГ.
На берегу блестели свежая чешуя и рыбьи головы, валялись кости и короткая жердь с крюком для вытаскивания корзин. Один кол заменили совсем недавно — древесина еще не успела потемнеть.
Ловушка работала, можно сказать, на автомате. Но главное было даже не в конструкции…
Это, кроме всего прочего, еще и заявка на владение этим берегом. Такое сооружение можно использовать только там, где никто не посмеет забрать улов, сломать загородку или подождать хозяев в кустах с заряженными ружьями. Рыбная ловушка была одновременно декларацией права собственности.
Тлинкиты вбили колья поперёк реки и тем самым сообщили всему побережью: здесь наша вода, рыба и люди. Несогласные останутся без скальпов.
Мне это до боли напомнило 90-е. Экономика, как здесь, так и там,, стояла на вооружённой охране, только в Москве девяностых за ларьком стояли братки с натруженными мозолистыми костяшками пальцев, а за ним еще один с обрезом, а на Ситке — целый клан дикарей с томагавками и боевыми лодками.
— Они вернутся? — спросил я.
Мезенцев передал вопрос Тыгаку. Тот посмотрел на воду, ткнул пальцем в мокрую полосу на колу, затем указал на большой камень посреди устья. Сейчас наружу торчала только его округлая вершина.
— Камень весь, — сказал он. — Тлинкит идти.
— Когда?
Тыгак поднял два пальца.
— Часа через два, — пояснил Мезенцев. — Может, немного раньше. Когда вода спадёт до камня, рыбу придут выбирать.
Прекрасно. Тлинкиты сами назначили время встречи. За них это сделал океан, а он куда пунктуальнее любого начальства.
Прошёл вдоль берега, примеряясь к местности.
За выворотнем можно уложить троих стрелков. Ещё четверых спрятать между камнями. Там они держат лодку под огнём. Если несколько человек посадить выше по тропе, хозяева окажутся зажаты между водой и лесом.
— Фрол, люди стрелять смогут?
Мезенцев оглянулся на байдарки.
— Стрелять смогут. Только у двоих порох отсырел. Гришка ладони веслом разодрал, Савельев ногу подвернул. Да и мясо куда девать?
Байдарки сидели низко. Внутри лежали оленьи туши, шкуры, оружие и всё наше добро. Начнётся бой — половина людей останется охранять добычу. А если придёт не одна бата, а две, сами превратимся в рыбную ловушку. Только вместо рыбы — очень удивлённые русские.
  
Тыгак присел у воды, показал на широкий отпечаток лодочного днища и развёл руки.
— Бата. Большая.
— Давно? — спросил через Мезенцева.
Кадьякец потрогал влажный песок.
— Сегодня. Утро.
Значит, хозяева действительно приходили большой лодкой. Десяток воинов, а то и больше. Они могли высадиться не там, где нам хотелось, обойти по лесу или сами положить стрелков в засаду.