Команданте (СИ)

Промышленники зашевелились, алеуты переглянулись. Даже Тыгак впервые посмотрел на меня с заметным интересом.
— Но только за самого Котлеана, — предупредил я. — Не надо тащить мне скальпы его жен или внучатых племянников. Ошибётесь — денег не получите. Обманете — пожалеете.
На этом коммерческую часть военной реформы решили считать закрытой.
К полудню вышли в лес. Тыгак вёл нас между мокрыми елями, буреломом и зарослями, сквозь которые нормальный человек полез бы только за большие деньги или спасаясь от медведя. Мох проминался под ногами, вода стекала с ветвей за воротник.
  
Оптика штуцера запотела уже через полчаса. В таком лесу дальнобойное оружие было примерно так же полезно, как подзорная труба в трактирной драке.
Тыгак то и дело останавливался, показывал примятый мох, надломленный побег, тёмные катышки помёта. Для меня вокруг был просто мокрый лес, для него — с детства знакомая открытая книга, куда зверь записывал каждое своё движение.
— Олень вниз пришёл, — сказал он через переводчика. — В горах холодно. Здесь еда. Сейчас самцы сердитые. Самку ищут. Другого самца бить хотят.
— Гон, — сказал стоявший рядом промышленник.
Звали его Фролом Мезенцевым. Невысокий, бородатый, с тяжёлым длинноствольным ружьём. До поступления в Компанию он промышлял зверя где-то под Архангельском и при слове «олень» оживлялся быстрее, чем священник при виде грешника с тугим кошельком.
— На крик взять можно, ваше сиятельство, — объяснил он. — Самец услышит соперника и сам выйдет бодаться.
— Манок есть?
— Сделаем.
Фрол вырезал из куска дерева короткую полую трубку, расширил один конец ножом, другой обтянул тонкой кожей. Потом приложил к губам и издал низкий, хриплый звук.
Получилось так, словно простуженный бык жаловался на судьбу.
Алеуты засмеялись.
— Смейтесь, — обиделся Фрол. — Олень умнее вас будет, придёт!
Тыгак послушал, показал жестом: ниже, глуше. Прокричал похожим голосом. Фрол повторил, и на этот раз из леса будто донёсся вызов.
Разошлись по местам. Стрелки спрятались за стволами, Тыгак отвёл меня к узкому просвету между кустами. Ветер тянул в лицо.
Хорошо: зверь не почует.
Фрол подал голос ещё раз. Лес молчал. Через минуту он повторил, и где-то впереди треснула ветка, потом ещё одна… И вот из зарослей донёсся короткий хриплый ответ.
Тыгак коснулся моего плеча и указал глазами вправо. Между деревьями мелькнули рога. Самец шёл быстро, взвинченный, готовый драться с невидимым соперником. Остановился в просвете, мотнул головой и ударил рогами по кусту.
Шагов восемьдесят. Для штуцера — почти в упор.
Выстрел грохнул среди деревьев. Олень дёрнулся, сделал несколько прыжков и исчез.
Тыгак сорвался с места, бросился искать. На мху алели крупные капли крови. Прошли шагов пятьдесят и нашли зверя под поваленной елью.
Пуля вошла за лопаткой.
— Хорошо, — скупо бросил Тыгак. Из его уст это прозвучало почти как производство в чин.
Дальше дело пошло веселее. Второго самца вывели тем же манком. Он подошёл осторожнее, долго ходил кругами, пока Фрол не сдвинулся и не хрустнул веткой. Олень рванул прочь, но один из алеутов успел выстрелить и подранил. Пришлось догонять и добивать.
Ещё двух взяли с подхода на болотистой низине. Тыгак вывел стрелков с подветренной стороны, обогнул заросли и показал, где ждать. Звери вышли почти точно на ружья.
К вечеру лежало пять туш.
По меркам охотничьей партии — богатство. По меркам двух с половиной тысяч голодных людей — ну так… хорошая закуска. Но все же это лучше, чем ничего.
Оленей разделали на месте. Мясо связали во вьюки, лучшие куски развесили на жердях. Люди улыбались, хвастались выстрелами, спорили, кто именно первым заметил третьего самца.
* * *
Море успокоилось только через три дня.
Не совсем, конечно. Тихий океан вообще не умел лежать смирно, но серые валы перестали ломаться у берега белой пеной, а ветер уже не пытался содрать крышу с моего нового дома. Тыгак осмотрел бухту, послюнил палец — метод научный, проверенный тысячелетиями — и объявил:
— Байдарка идти может.
К полудню спустили четыре байдарки. В каждой сидели по двое, в двух — по трое: гребец, стрелок и человек для груза. Порох завернули в промасленные кожи, ружейные замки прикрыли чехлами из сивучьих кишок. Штуцер уложили вдоль борта, привязав ремешком, чтобы первая же волна не унесла в море лучшее достижение английской оружейной промышленности.
Фрол Мезенцев устраивался в байдарке с таким лицом, будто его посадили верхом на живую щуку.
— Тесно тут, ваше сиятельство.
— Зато быстро.
— Ну, гроб тоже штука быстрая, ежели с горы пустить!
Тыгак сидел впереди и привычно работал коротким двухлопастным веслом. Байдарка скользнула по воде быстро и почти без шума. Узкий кожаный корпус прогибался на волнах, но не позволял воде заливаться внутрь. На суше эта лодка выглядела хрупкой игрушкой, но в море будто становилась продолжением самого гребца.
За час прошли столько, сколько лесом пришлось бы пробираться целый день. Берег тянулся тёмной стеной: скалы, ели, поваленные стволы чередовались с узкими полосами гальки. После шторма вдоль воды лежали бурые валы водорослей, перемешанные с ветками, ракушками и дохлой рыбой.
У каменной гряды Тыгак вдруг перестал грести и указал вперёд.
На берегу стоял олень. Небольшой рогатый самец копался мордой в выброшенной ламинарии, выдёргивал длинные мокрые ленты и жевал, время от времени поднимая голову. До него было шагов сто двадцать.
— Ближе подойдём, — шепнул я.
Байдарка двинулась вдоль камней. Олень смотрел в сторону леса. Нападения со стороны моря он, похоже, не ждал. Разумно. Даже мне до сегодняшнего дня такая дурость в голову не приходила.
Шагах в восьмидесяти я поднял штуцер.
И тут выяснилось, что стрелять с этой лодчонки — так себе тема.
Стоило повернуть корпус, как байдарка качнулась. Приклад упереть неудобно, локоть повис над водой, ствол принялся выписывать круги. Тыгак перестал грести, но лодка всё равно поднималась и опускалась на зыби.
Поймал мушкой лопатку, задержал дыхание и нажал.
Выстрел дёрнул байдарку. Дым ударил в лицо. Олень подскочил, метнулся к лесу и исчез между деревьями.
— Промазал, — мрачно сказал Фрол из соседней лодки.
— Сам вижу.
Тут же выяснилось, что перезарядить штуцер в байдарке — дело почти невозможное. Ружьё требовалось поставить вертикально, упереть приклад в днище, достать мерку, порох, пулю, пыж, шомпол. А в байдарке ты сидишь, и встать нельзя, да и упираться не во что! К тому же при каждом движении лодка качалась. Уронил шомпол — и привет, дальше можно воевать прикладом. Один всплеск волны — и порох промок, а ты остался с красивой бесполезной трубой.
Пока возился, олень мог трижды добежать до ближайшего селения тлинклитов и подать на меня жалобу.
— С ружьём байдарка плохая, — сообщил Тыгак.
— Уже заметил.
— Копьё хорошо. Стрела хорошо. Ружьё — берег.
Тут я невольно задумался. Вот почему тлинкиты гоняли алеутов, несмотря на всю их морскую ловкость!
В алеутской байдарке сидели двое, редко — трое воинов. Один грёб, другой кидал копье. Можно выстрелить один раз, а потом начинался цирк с порохом, шомполом и попытками не утонуть.
А в тлинкитской бате помещалось с десяток головорезов. Часть могла грести, остальные — стрелять из луков и ружей, бросать копья, перезаряжаться, не сидя друг у друга на коленях. Большая лодка выше, тяжелее, устойчивее. Подошла бортом — и алеутской байдарке конец.
Нужны были свои большие боевые лодки. С бортами, местом для стрелков и хотя бы одним фальконетом на носу. Тогда тлинкитская бата перестала бы быть хищником и сама превратилась бы в добычу.
  
Но пока вы охотились на оленей, а не на индейский флот.
Тыгак повёл нас дальше. За следующим мысом нашлась небольшая бухта, прикрытая каменной косой, на мокром песке пляжа тут и там отпечатались раздвоенные копыта. Следы шли от леса к полосе выброшенных водорослей и обратно.