Вельяминовы. За горизонт. Книга 4 (СИ)
– Ребенок родится в июле, в самый разгар лета. Неудачное время для гастролей или мастер-классов, но я могу прилететь на конкурс Чайковского… – товарищ Матвеев намекнул, что СССР будет рад видеть Генрика в числе участников:
– К тому времени найдут Дору, то есть найдут и раньше… – он улыбнулся, – что такое подписанные мной бумажки по сравнению с ребенком? Ради сына или дочери я готов на все… – Генрик не хотел объяснений с Аделью:
– В Советском Союзе отлично поставлено обучение музыке. Пусть малыш растет здесь, Дора станет хорошей матерью. Она меня любит, она сама так написала. Им дадут квартиру в Москве, я буду их навещать, возить на курорты. Вторая семья, многие так живут. У меня с Аделью тоже родятся дети…
Придвинув ближе скрипичный футляр, Генрик не заметил, как задремал.
Размеренно гудели моторы Ту-104. Над салоном витал запах хорошего табака. Освещение выключили, оставив только лампочки над обитыми кожей креслами. Улыбающиеся проводницы снабдили Инге и Генрика верблюжьими пледами. Командир экипажа говорил на хорошем английском языке:
– Добро пожаловать на борт, – он повел рукой, – обычно такие рейсы останавливаются для дозаправки в Омске, но ради наших почетных гостей мы изменили маршрут…
Лайнер вез из Пекина делегацию китайской коммунистической партии, для участия в будущем съезде КПСС:
Инге огладывал непроницаемые азиатские лица:
– Здесь только бонзы, человек двадцать, не больше. Мелкая сошка летает регулярными линиями… – он с удивлением заметил парнишку лет четырнадцати. Подросток носил значок, напоминающий комсомольский. Инге исподтишка оглядел плотного человека в скромном синем френче, сидящего рядом с парнем:
– Он здесь с отцом. Отец тоже комитетчик, но на китайский манер, я по взгляду его вижу…
Заехав за Генриком в гостиницу, Инге обнаружил свояка выспавшимся:
– У него даже пропали круги под глазами. Он хорошо выглядит, словно он был на отдыхе, а не на гастролях… – завернувшись в плед, Тупица щелкнул своей лампочкой:
– Я намереваюсь спать… – сообщил он Инге, – можешь съесть мой обед и выпить мое шампанское… – им обещали сибирскую уху и пельмени:
– Или водку, – добавил свояк, – к пельменям она лучше подходит. Китайцы… – он повел носом, – кажется, загрузили на борт свою еду… – стюардессы действительно заваривали лапшу. По проходу поплыл аромат зеленого чая:
– Сабина пьет такой чай, ей посоветовал китайский доктор… – стараниями дяди Теодора, прошлым летом, проводя отпуск на западном побережье Америки, Сабина ходила на процедуры в Чайнатаун, в Сиэтле:
– Не смотри, что доктор Чанг еле говорит по-английски, – серьезно сказал дядя, – мне он очень помог травами… – стукнув баскетбольным мячом о деревянное покрытие площадки, дядя отправил мяч прямиком в корзину:
– Три очка, – хмыкнул он, – неплохо для ровесника века, а? Давай, доктор Эйриксен, твои сто восемьдесят пять сантиметров не должны пропадать втуне… – Петька, длинный, выше Инге на полголовы, рыжий, вихрастый, выдул пузырь розовой жвачки:
– Говорят, что белые парни не умеют прыгать, – пузырь лопнул, – покажи, на что ты способен… – спортивный зал пристроили к городской вилле мистера Корнеля, гранитной глыбе, повисшей над обрывом холма Бикон-Хилл:
– Здесь три бани, турецкая, русская и сауна, бассейн… – дядя вел их по отделанному сталью и промышленным стеклом коридору, – теннисный корт… – остановившись, он почти серьезно добавил:
– Я думал сделать вертолетную площадку, но у меня самолет. Пусть он спокойно стоит в аэропорту, вертолет я покупать не собираюсь, а гости могут добраться сюда на лимузинах… – дядя поднял палец:
– Что самое важное, все защищено от землетрясений. Конструкция абсолютно безопасна. Мы, что называется, влезли в гору… – над землей поднималась только небольшая картинная галерея:
– Музей для города он еще будет строить, – вспомнил Инге, – себе он оставил только Кандинского и кое-что еще… – по словам дяди Теодора, китайский доктор не только посадил его на диету:
– Это делали и американцы, – фыркнул он, – но безуспешно. Но здесь у меня сразу все пошло на лад. Доктор Чанг заодно помог мне бросить курить… – Сабина тоже говорила, что после иглоукалывания ей становится легче. Инге бросил взгляд на дремлющего свояка:
– Никто ничего не узнает. То есть я все расскажу Сабине… – он тяжело вздохнул, – нельзя от нее такое скрывать. Но тете Марте об этом знать не стоит… – его щеки заполыхали, – я объясню, что Комитет пытался поймать меня на крючок, но не преуспел… – он вспомнил пухлые губы фальшивой Доры:
– Якобы ее отец работал на зоне, а ее мать там сидела… – Инге разозлился, – на ней пробы негде ставить. Комитетская подстилка, ее отмывают и подкладывают под нужных людей. Генрик молодец, – Инге стало стыдно, – он не соблазнился ее прелестями… – Инге надеялся, что Сабина его простит:
– Я виноват, мне ничем не искупить свой поступок, но это станет для меня хорошим уроком…
Он мимолетно вспомнил не оструганный, покрытый пятнами штукатурки пол бытовки:
– Но если… если родится ребенок? Я не был осторожен. Я позволил себе не думать о таком, в первый раз за все это время… – Инге щелкнул зажигалкой:
– Какой ребенок, опомнись. У нее было с десяток таких операций. Она шлюха, и больше ничего… – он решил не говорить свояку о тетрадке Марты Журавлевой:
– То есть Вороновой, то есть Смит. Если я хоть что-то понимаю, это государственная тайна Британии, из разряда тех, о которых знает едва ли пять человек… – тетрадку он надежно спрятал в подкладку саквояжа, где лежали обязательства Журавлева о работе на британцев:
– Марта под его опекой, его нельзя трогать, – напомнил себе Инге, – и вообще, надо быстрее выбираться из СССР. Два часа пересадки в Москве и мы полетим на запад… – в Вене Инге еще раз пересаживался, на лондонский рейс:
– Генрик остается в городе, у него концерты, а я должен немедленно увидеть тетю Марту и Сабину. После Набережной поеду в деревню, в обительскую гостиницу, где она остановились… – отогнав от себя мысли о предстоящем разговоре с женой, он услышал робкий, мальчишеский голос. Давешний парнишка, на русском языке, начал:
– Товарищ… – Инге покачал головой:
– Боюсь, что я не знаю русского, приятель. Я ученый, был в Новосибирске на международной конференции… – подросток перешел на скованный, аккуратный английский:
– Я учу языки, – смутился он, – ребенком я начал с русского, а сейчас занимаюсь английским, японским… – на смуглой кисти парня виднелось родимое пятно:
– Словно Италия, – понял Инге, – наверное, отец его взял с собой, всунул в делегацию… – так оно и оказалось. Пенг, по его словам, бывал в Москве:
– Только малышом, – он вежливо, изысканными движениями, налил Инге чаю, – мои родители, партизаны, героически погибли. Меня растили в Советском Союзе, а потом отправили на родину… – парень нисколько не напоминал сына неграмотных крестьян:
– Он словно Джо, то есть граф Дате, – подумал Инге, – в нем видна порода, старинная кровь… – Пенг оглянулся на мирно дремлющую после обеда китайскую делегацию:
– Это мой приемный отец, – тихо сказал он, – папа входит в руководство нашей страны… – Инге с интересом расспрашивал у Пенга о Китае и сам рассказывал о Лондоне:
– У нас появятся свои ученые, – гордо сказал парень, – то есть они уже есть. Китай древняя страна, мы многому обучили Европу… – они провели отличный час, болтая о средневековой науке. Пенг описал здание древней обсерватории в Пекине:
– Может быть, вы доберетесь до нас, доктор Эйриксен, – темные глаза заблестели, – и я надеюсь увидеть своего русского друга в Пекине… – Пенг собирался найти мальчика Павла, приятеля по интернату:
– Его фамилия была Левин… – Инге вздрогнул, – у него были старшие сестры, близнецы, Аня и Надя. Папа попросит русских коллег о помощи, – Пенг помолчал, – ему не откажут и мы с Павлом встретимся… – Инге велел себе не наседать на парня: