Вельяминовы. За горизонт. Книга 4 (СИ)
– Учитывая, что его приемный отец, кажется, вроде китайского Шелепина, это неблагоразумно. Но черт, если это именно те Аня и Надя, тот Павел, о рождении которого рассказывала покойная тетя… – оставаться в Москве Инге не мог:
– Я не уйду от комитетчиков, а даже если и уйду, то к Пенгу меня и близко не подпустят… – ему оставалось только одно. Вырвав листок из блокнота, он нацарапал свой кембриджский адрес:
– Пришли мне открытку, – весело попросил Инге, – с вашей обсерваторией, напиши о встрече с приятелем, а я тебе отвечу. Это хорошая практика для твоего английского языка… – поднявшись, Пенг грациозно поклонился, сложив ладони:
– Благодарю за честь, уважаемый доктор Эйриксен. Не смею больше вам мешать… – Инге послушал легкие шаги, шуршание пледа, шепоток на китайском языке:
– Но если он не напишет… – доктор Эйриксен вспомнил аристократическую осанку парня:
– Напишет, можно не сомневаться. Мы хотя бы узнаем, что девочки дяди Эмиля и Павел живы. Об остальном, как говорит тетя Марта, мы подумаем завтра… – допив чай, Инге устало закрыл глаза.
На особом рейсе из Новосибирска в Москву пледы выдавали кашемировые. Стюард в штатском костюме, с хорошо знакомым Саше, непроницаемым выражением лица, принес фарфоровое блюдо со спелым виноградом, марокканскими мандаринами и сушеным инжиром:
– Зеленый чай, – радушно сказал товарищ Матвеев, – напиток здоровья, товарищ Левина. Не случайно наши среднеазиатские республики славятся долгожителями, аксакалами… – товарищ Левина угрюмо, исподлобья, взглянула на него. Саше было все равно:
– Пусть испепеляет меня своими красивыми глазами… – глаза Куколки напоминали дорогой, горький шоколад, – пусть делает все, что хочет. Главное, что мы добились цели… – вчера они получили результаты анализов девушки:
– Подтвержденная беременность, – порадовался Саша, – срок три недели… – по расчетам врачей, ребенок или дети должен был появиться на свет в июле, почти одновременно с конкурсом Чайковского:
– Моцарт прилетит сюда, разделит с нашим пианистом первый приз… – давать первый приз только Авербаху, с его израильским гражданством, было невозможно, – возьмет на руки сына или дочь. Лучше сына, – Саша задумался, – Самуила Генриховича. Хотя, может быть, таблетки Куколки действительно обеспечат нам двойню… – лекарство он у девушки изъял:
– Сейчас вам надо отдыхать, милая, – наставительно сказал Саша, – ваша энергия должна тратиться на главное предназначение женщины, вынашивание ребенка… – Куколка что-то сочно сказала на идиш. Сашу ее ругательства не интересовали:
– Ее сестре и брату скормят легенду… – Куколку решили временно перевести в пермское хореографическое училище, – она посидит до родов на закрытой даче, а потом приедет Моцарт… – предполагалось, что просьбу нового агента выполнят:
– Танцевать она больше не будет, – хмыкнул Саша, – мы дадим ей уютную квартирку, семье она объяснит, что встретила любимого человека. Пусть сидит дома, воспитывает ребенка или детей. Маэстро к ней привязался, он не оставит вторую семью, а настоящим отцом и в дальнейшем… – Саша усмехнулся, – может стать кто угодно … – он зашуршал «Комсомольской правдой»:
– Навстречу предстоящему XXII съезду КПСС. Новое жилищное строительство в Москве, завершается подготовка к открытию Кремлевского Дворца Съездов… – Саша слышал, что Хрущев собирается внести резолюцию о переименовании Сталинграда в Волгоград:
– Тело Сталина уберут из Мавзолея… – вспомнил он, – впрочем, какая разница? Иосиф Виссарионович будет лежать у Кремлевской Стены, что тоже почетно… – Саша навещал памятный знак, поставленный в честь деда у той же стены:
– Ленин распорядился отметить гибель дедушки, – он покосился на Куколку, – но камень простой, дедушка при жизни был скромным человеком, аскетом… – в темный гранит врезали четкие буквы: «Горский. Друг, боец, трибун». Судя по одному из писем Владимира Ильича, надпись он составлял сам. Саша не задумывался о появлении на свет своей матери:
– Думать нечего, – напомнил он себе, – дедушка влюбился в товарища по борьбе, красную партизанку, родилась моя мама. Она рано осиротела, ее, как и моего отца, вырастила советская родина… – товарищ Котов сказал ему, что мать после рождения Саши занялась разведывательной работой:
– По нашему заданию она разыграла побег на запад… – наставник двигал шахматные фигуры, – вышла замуж за британского офицера, тогда еще полковника Кроу. Она собиралась перевезти его обратно в СССР, откуда он бежал под чужим именем… – по словам товарища Котова, генерал Кроу пытался атаковать штаб советских войск в Карлсхорсте:
– Твоя мать была в кабине машины, – Котов помолчал, – но, видимо, что-то пошло не так. Мы сейчас и не узнаем, что случилось… – британец хотел протаранить здания штаба:
– Его истребитель вовремя сбили… – товарищ Котов коснулся руки Саши, – пойми, это стало для нас нелегким выбором. Однако, протяни мы время, погибли бы десятки советских граждан… – Саша все понимал:
– Ради дела революции надо идти на жертвы, товарищ Котов, – серьезно сказал он, – я уверен, что дедушка тоже отдал бы такой приказ… – в темных глазах наставника промелькнул холод:
– Да, – коротко сказал он, – твой дед не сомневался в таких обстоятельствах. Надеюсь, ты хорошо запомнишь этот урок… – Саша запомнил:
– Долг коммуниста, комсомольца превыше всего, – говорил он себе, – товарищ Дзержинский отдал приказ об аресте собственного брата за контрреволюционную деятельность. И вообще, кто не с нами, тот против нас…
Куколка мрачно щипала виноград, на ее стройных коленях лежал свежий американский Vogue. Саша полюбовался моделью. Высокая девушка в собольей шапке и отороченном мехом жакете удерживала на поводке собак:
– Мода осеннего сезона, прогулка по Нью-Йорку… – дочка покойного Ягненка, мисс Ева Горовиц, надменно смотрела со страницы:
– Две собаки у нее гончие, – понял Саша, – а третий совсем дворняга… – низкий пес, с закрученным бубликом хвостом, ласкался к ногам девушки, – но они самые умные. Хотел бы я взять собаку, однако с моей работой пса никак не завести… – Саша добродушно сказал:
– Вам пойдет такой наряд, с темным соболем. Но вообще вам надо читать вот это… – новая «Работница» обучала женщин своими руками делать домашние тапочки:
– Лоскут кожи, ремешок и все готово… – Саша улыбнулся:
– Вы хорошо шьете, товарищ Левина. Затруднений с приданым для ребенка не ожидается. Мы снабдим вас необходимым, вы займете руки во время беременности… – прикусив губу, Надя ощутила во рту соленый привкус крови:
– Не будет никакой беременности и никакого ребенка… – незаметно для товарища Матвеева, она раздула ноздри: «Не будет».
Часть четырнадцатая
Москва, октябрь 1961
Из недр грязноватого лотка с надписью «Пирожки» упоительно пахло жареным тестом и жирным мясом. Продавщица в поношенном белом халате, замотанная крест-накрест пуховым платком, ловко отрывала куски чековой ленты:
– Два с ливером, два с капустой… – певучим московским говором сказала она, – с вас двадцать четыре копейки, девушка… – в ладонь женщины лег яркий рубль:
– Хрущевский фантик… – она невольно улыбнулась, – я деньги поменяла, сколько моих денег, но вот другие… – ходили слухи, что директор вокзального ресторана даже лег в клинику нервных расстройств, не справившись с горечью утраты почти всех сбережений:
– У него трехэтажная дача в Кратово и новая «Волга», – хмыкнула продавщица, – он сидел на полной кубышке, но не хотел светиться перед властями миллионами… – она окинула покупательницу долгим взглядом:
– У нее больше рублевки в кармане никогда не водилось, – со знанием дела решила женщина, – наверное, она из Лавры приехала. Такая молодая, а богомолка… – электричка из Загорска пришла на Ярославский вокзал десять минут назад. Девушка, с брезентовым рюкзаком за плечами, носила драповое пальто и растоптанные сапоги. Голову она замотала дешевым платком. Одинокий белокурый локон падал на точеную, темную бровь. Она блеснула голубым глазом: