Вельяминовы. За горизонт. Книга 4 (СИ)
– На вопрос, откуда он знает Жукова, господин Холланд объяснил, что с Жуковым он никогда не встречался, однако командующий британскими силами маршал Монтгомери, старый друг его покойного отца:
– Я могу позвонить лично королю Георгу, моему крестному отцу… – Саша услышал холодный, аристократический голос 880, – но у вас связь только по Берлину… – он сразу отмел все подозрения в адрес Журавлева:
– Михаил Иванович честный человек, настоящий советский патриот, – напомнил себе Саша, – он бы не продался западным разведкам. Зачем ему это? Одна случайная встреча ничего не значит… – Музыкант, взятый в плен после победы, во время бандитской акции в Польше, подробно рассказывал о своих знакомцах в нынешнем Израиле:
– Судакова, Рыжего, тоже тогда привезли на Лубянку, – Саша захлопнул папку, – однако он бежал с помощью Волкова… – Волков, дезертировавший из Красной Армии под Новгородом, на войне занимался мутными делишками:
– Он и его дружок Валленберг сотрудничали с нацистами – зло подумал Саша, – они торговали еврейскими жизнями в Будапеште, набивая карманы золотом… – Саша спрашивал у товарища Котова, что стало с Волковым после войны:
– Он недолго подвизался в Москве, – сухо ответил наставник, – организовал побег своих дружков и был таков. Остальное ты знаешь по истории с перевалом… – после пропажи Волкова на Урале бывший уголовник залег на дно:
– То есть он вернулся в Лондон, – Саша вспомнил справку от Стэнли и арестованного в начале года резидента в Британии, мистера Лонсдейла, – у него своя адвокатская контора. Очередное прикрытие для сомнительных акций, антисоветской пропаганды и шпионажа… – Моцарт в Лондоне был вхож в дома людей, очень интересовавших британскую разведку:
– Например, к Волкову, о котором мы ничего не знаем, – сердито понял Саша, – даже где он живет, и есть ли у него семья… – бывший уголовник отличался большой осторожностью в делах.
Саша любезно подал Моцарту чашку кофе:
– Генрик, – добродушно сказал Скорпион, – я вас понимаю. Но, видите ли, товарищ Фейгельман… – он повертел письмо, – Дора, советская девушка. Советское воспитание не похоже на западное. Наши девушки не выпрашивают подачек у мужчин, не становятся содержанками богачей. Как писал товарищ Маяковский, у советских собственная гордость. Не волнуйтесь… – он потрепал Моцарта по плечу, – ваш ребенок вырастет гражданином СССР, плотью от плоти трудового народа. Товарищ Фейгельман живет на Дальнем Востоке. Она закончит музыкальное училище, станет преподавать в новом городе. В Советском Союзе нет дискриминации или предрассудков. Ваш ребенок получит рабочую профессию, например, нефтяника. Он будет героически осваивать Сибирь и Заполярье… – по лицу маэстро Саша видел, что он не отпустит свое потомство ни в какую Сибирь:
– Музыкант был хорошим отцом, и Моцарт такой же, – подумал Скорпион, – то есть он не отец, но какая разница? Если ребенок родится рыжим, Куколка навешает ему лапши на уши… – он подытожил:
– Товарищ Фейгельман приняла достойное советской девушки решение, Генрик. Надо уважать ее выбор… – Авербах умоляюще сказал:
– Но если бы мы встретились, я бы ее уговорил. Я бы объяснил, что, я, как отец, должен участвовать в жизни моего ребенка… – Саша понял:
– Он чуть не плачет. Еще немного, и он решит остаться в СССР, где он нам совсем не нужен… – Скорпион помолчал:
– Мы попробуем вам помочь, Генрик. Но помогите и вы нам… – щелкнул замок портфеля. Моцарт приложил руку к сердцу:
– Все, что угодно, товарищ Матвеев. Любые концерты, хоть за Полярным Кругом, любая ваша просьба будет выполнена… – Саша вытащил на свет неприметную папку:
– В филармонии я работаю на общественных началах… – серые глаза спокойно взглянули на Авербаха, – я хочу поговорить о вашем покойном отце, Генрик.
В тусклом свете сумрачного дня Гварнери, лежащий рядом с рукой Генрика, переливался бронзовыми искорками. Авербах легонько погладил струны. Скрипка ожила, отозвавшись грустным тоном.
Тупица тонул в глубине мягкого дивана. Сбросив на ковер ноты, он водрузил на грудь тяжелую янтарную пепельницу. Время на дворе стояло послеобеденное, но в номере было темно. Генрик затянулся сигарой:
– Я не открыл шторы, но даже бы если и открыл, то никакой разницы бы не заметил… – за окном «Центральной» ветер нес по улице мокрый снег, трепал кумачовый лозунг с призывом трудящимся встать на ударную вахту в честь приближающегося съезда партии.
Авербах не хотел подниматься с дивана, складывать чемоданы и саквояжи, звонить свояку в Академгородок:
– Самолет в Москву отправляется вечером… – голос скрипки плыл по комнате, – оттуда мы летим в Вену, где меня ждет Адель… – Генрик поморщился, отгоняя мысли о жене:
– Я сейчас не могу думать ни о ком другом, кроме папы… – понял он. Перед глазами Генрика встало кладбище на Масличной Горе, надгробный камень серого гранита:
– Здесь покоится Самуил, сын Цви-Гирша. Да будет душа его завязана в узел вечной жизни… – еврейское имя Генрик получил в честь покойного деда, первой скрипки варшавской оперы:
– Папа рассказывал, что наш предок играл в оркестре на первом представлении оперы, когда ее только открыли, в царствование императора Николая Первого… – он стряхнул пепел, – все Авербахи всегда были музыкантами… – Генрик не ходил на похороны отца:
– Я лежал в госпитале, оправляясь от ранения, – вздохнул он, – и меня бы все равно не пустили на кладбище. В Иерусалиме такое не принято, дети стоят за оградой. Хотя рав Левин провел Фриду и Моше на похороны тети Эстер… – ему захотелось, как во время скитаний с партизанским отрядом, услышать ласковый голос пани Штерны:
– Она приходила к детям по вечерам, пела песни на идиш. Эту колыбельную она тоже пела… – покойный Тигр уютно сопел под боком мальчика, Генрик гладил мягкую шерстку:
– Спи, мой хороший. Мы с тобой увидим Израиль, папа меня опять найдет… – Тупица отлично помнил почерк отца:
– Товарищ Матвеев показал мне подлинники документов… – он закрыл глаза, – папа сам выбрал сотрудничество с СССР, как он пишет в заявлении… – Генрик зашевелил губами:
– Ведомый благодарностью к героической Красной Армии, спасшей от уничтожения евреев Европы… – Тупица сжал кулаки:
– Папа был прав. Союзники наплевали на евреев. Никто не бомбил Аушвиц, никто не трогал другие лагеря. Запад все знал, но бросил евреев на растерзание Гитлеру. Никто о нас не позаботился, кроме СССР… – он подумал о Биробиджане. По словам Доры, в школах города преподавали идиш, работал еврейский театр и музыкальные ансамбли, издавались газеты и журналы:
– Еврейская Автономная Область существует с довоенных времен… – он налил себе остывшего кофе, – это вовсе не пропаганда, как выражается Инге, а правда… – Генрик все время возвращался мыслями к отцу:
– Папа бы тоже так поступил. Речь идет о моем ребенке, сыне или дочери. Лекарство сработало, русские меня не обманули. И никогда не обманут, на них можно полагаться… – Генрик понимал где на самом деле трудится товарищ Матвеев. Ему, в общем, было наплевать на Комитет, как называл ведомство свояк:
– В конце концов, они попросили сущую ерунду… – Авербах зевнул, – изредка звонить по телефону, когда я буду гастролировать в Америке… – Генрик не знал о недавнем провале советской резидентуры в Лондоне. Филби собирался скоро покинуть Британию ради Советского Союза, поэтому было решено выдать Моцарту контакты резидентов американских:
– Так безопаснее, – заметил Саше товарищ Котов, – телефон надежный. Моцарт позвонит, ему назначат встречу, примут материалы… – Генрика просили всего лишь держать уши открытыми:
– И сообщать о работе Инге… – он поворочался, устраиваясь удобнее, – хотя он не занимается военными проектами… – Тупица не собирался говорить русским о тете Марте:
– Они меня и не спросят о ней, – утешил себя Генрик, – откуда им знать, что она вообще существует… – слушая вой ветра за окном, он посчитал на пальцах: