"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Это было важнее, чем казалось из Хабаровска. Это значило, что японцы к зимней кампании уже не имели тех ресурсов, какие они имели в моей памяти. Они теперь воевали на остатках. Линевич это чувствовал и нажимал.
В Артуре Кондратенко держал крепость. Японцы с лета вели осаду. Они в моей памяти к ноябрю взяли Высокую, с неё расстреляли эскадру, и в декабре крепость пала. Сейчас, по моему точному учёту через Витгефта и Кондратенко, Высокая стояла. Японцы её осаждали с октября. У них там полегло уже семнадцать тысяч человек, и Высокая стояла. Кондратенко её сам организовал в качестве главного узла обороны, и у него на ней были две тяжёлые батареи, проволочные заграждения в восемь рядов и три линии окопов. Он мне в письмах писал, что Высокую он не сдаст ни в каком случае, потому что если её сдать, дальше будет конец.
  
И ещё одно. В декабре я получил от Кондратенко письмо, в котором он рассказывал о случае с фортом номер два пятнадцатого декабря. В этот день японская одиннадцатидюймовая мортира попала прямым попаданием в каземат форта, где Кондратенко обыкновенно работал. В моей памяти он в этот день погиб. В этой жизни каземат снаряд пробил, разрушения были, но Кондратенко не было в каземате в момент попадания. Он за десять минут до этого вышел проверить ход работ на соседнем редуте. Когда вернулся, каземат уже разворочен, два офицера и шестеро солдат погибли. Но он сам был жив.
И ещё одно. То самое усиленное перекрытие, которое мы со Шварцем сделали весной по двум казематам бастиона номер два и номер три, было на других казематах. В каземате, куда попал снаряд, было перекрытие проектное, не усиленное. Это перекрытие пробилось, потому что мортирный снаряд был тяжёлый, и проектная прочность не рассчитывалась на одиннадцатидюймовые мортиры. Шварц после случая поднял документы и доложил Кондратенко, что нужно усилить ещё восемь казематов по всему восточному фронту. Цемент Беккера снова пошёл из Владивостока через Шанхай.
Кондратенко писал: «Николай Иванович. Я Вам пишу это письмо не для того, чтобы Вас обременять моими делами. Я Вам пишу для того, чтобы Вы знали. Я в декабре пятнадцатого года не должен был быть живым. Я знаю, что я жив, потому что меня кто-то позвал к соседнему редуту. Этот кто-то был мой штабс-капитан Лопатухин, и он меня позвал, потому что у Шварца в этот час шёл осмотр и Лопатухин решил, что я должен подойти. У Шварца обыкновенный осмотр он мог провести один, моё присутствие не требовалось. Но Лопатухин решил, что я должен. Я Лопатухину обязан жизнью, и я через Вас, Николай Иванович, Лопатухину обязан жизнью тоже. Потому что Лопатухин это тот человек, который три года назад в Хабаровске у Вас в кабинете научился отличать важное от срочного. Я это знаю от него самого. Он мне об этом рассказывал. Кланяюсь Вам. Кондратенко».
Я письмо прочёл два раза.
Записал в тетради:
«Декабрь. Кондратенко жив. Прямым попаданием в его каземат. Спасся, потому что Лопатухин его вытащил. Лопатухин три года назад у меня в Хабаровске учился отличать важное от срочного. Это была одна короткая беседа в дни боксёрского восстания. Я её записал в тетрадь как мелочь. Сегодня эта мелочь спасла Кондратенко».
Закрыл тетрадь.
Подошёл к окну.
За окном был тёмный хабаровский декабрь. Над городом висел низкий снеговой туман. На пристани мерцали газовые фонари. С реки доносилось редкое поскрипывание льда.
Я подумал, что у меня в этой жизни третий раз за год происходило одно и то же. В Артуре в марте погиб Макаров. В моей памяти. В этой жизни нет. В декабре прошлого года в Артуре погиб Кондратенко. В моей памяти. В этой жизни нет. И в феврале погиб Стерегущий. В моей памяти. В этой жизни нет.
Это были три случая, в каждом из которых я работал. Каждый раз через разных людей, разными ходами, по разной механике. И каждый раз с результатом. Я в моей советской жизни таким коэффициентом удачи не отличался. У меня в академии за тридцать лет были годы, в которые я ничего не выигрывал, и были годы, в которые я выигрывал помалу. Здесь, в этой жизни, у меня третий случай подряд. И я понимал, что это не моя удача. Это удача того дела, которое я делал. И удача людей, которые рядом со мной работали.
Это была мысль, которая мне у окна в декабрьский вечер пришла впервые. Что моё дело в этой жизни хорошее. Не в смысле «я молодец», а в смысле «оно хочет жить». Я в моей советской жизни занимался многим, и многое мне в руках не складывалось. А это в руках складывается. Значит, оно правильное.
Я отошёл от окна. Сел за стол.
В кабинет заглянул Северцов.
— Николай Иванович. От Гольдмана пакет.
— Давайте.
Северцов положил передо мной обыкновенный коричневый конверт. Из аптеки на Литейном. Я открыл.
В конверте было обыкновенное письмо от частного лица, в котором между строк, по нашей системе условных слов, лежало следующее.
Тот человек в Женеве, к которому я в августе послал деньги, получил мою тысячу через посредника в Цюрихе. Деньги были приняты. Тот человек попросил передать «старому русскому человеку» обыкновенную благодарность. Он также через посредника попросил, если у того русского человека есть желание, прислать на тот же адрес небольшую посылку с двумя книгами и одной статьёй из текущего номера их издания, чтобы тот русский человек мог получить представление о работе их кружка.
Гольдман писал, что книги и статью он лично пересылает следующим пакетом, через две недели.
В постскриптуме Гольдман добавлял одну строку.
«Николай Иванович. Тот человек у нашего посредника в Цюрихе спросил одну вещь, которую я Вам передаю с разрешения посредника. Он спросил: тот русский человек, который ему помог, он сам пишет, или только читает? Если пишет, посредник просил бы передать тому русскому человеку, что тот человек в Женеве был бы рад прочесть, что он пишет, обыкновенно по тем темам, которые тому русскому человеку интересны. Без всяких обязательств с обеих сторон. Я Вам этот вопрос передаю как он есть».
Я письмо прочёл два раза.
Потом ещё раз.
Я понял.
Тот человек в Женеве, получив мою тысячу рублей и моё краткое объяснение «от старого русского человека, который читает его работы и считает, что Россия нуждается в людях, пишущих ясно», заинтересовался. Не суммой. А самой фигурой того русского человека. И через посредника, обыкновенным деликатным образом, прислал мне обратное приглашение к переписке.
Это было у меня в этой жизни самое неожиданное за всю осень.
Я ему деньги послал как обыкновенному литератору в нужде. Я не ожидал, что он мне на это ответит. Я не ожидал, что он пригласит к переписке. Я не ожидал, что у него в Женеве будет такая степень одиночества и такая степень интереса к незнакомому корреспонденту из России, чтобы вот так, через посредника, протянуть руку.
Я долго сидел в кресле.
Потом встал. Подошёл к окну. Постоял. Сел обратно.
И принял решение.
Я ему буду писать.
Это, я понимал, был у меня самый рискованный из всех моих ходов за эти три года. Письмо к нему, даже через посредника в Цюрихе, даже без подписи, даже шифрованное, оставляло следы. Эти следы могли найти. Они могли быть прочитаны Плеве через два дня после отправки, если бы Плеве был жив. Они могли быть прочитаны Святополк-Мирским, если бы у него хватило воли таким делом заниматься. Они могли быть прочитаны Безобразовским кружком. Они могли быть прочитаны теми «третьими людьми», которые у меня в моих расчётах сидели за Безобразовым.
Это всё было.
Но было ещё одно. Этот человек у меня в моих будущих расчётах должен был стать председателем Совета министров новой России через восемь лет. У меня сейчас был шанс не дожидаться этих восьми лет, а начать с ним работу заочно с этого момента. Не вербовать его. Не направлять его. Просто переписываться. С анонимной русской фигурой, которая будет ему писать о своих наблюдениях за жизнью в России, со старческим тоном, без всякой партийности, как пишет обыкновенный пожилой человек, занятый думанием.