"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Это было то, что у Ленина в его теперешнем эмигрантском одиночестве было бы дорого. Это бы у него отложилось. Он бы у себя в голове, среди партийных писем и теоретических дискуссий, держал бы один особый ящик, в котором лежала бы моя переписка. Он бы её перечитывал. И когда через восемь лет я бы к нему пришёл лично, у него бы уже была картина того, кто я и как я думаю.
Это была подсадка, рассчитанная на восемь лет вперёд.
  
Я взял лист бумаги. Сел писать.
Первое письмо к нему было обыкновенное. Я в нём писал, что я благодарю за приглашение и принимаю его. Я в нём писал, что я пожилой житель приамурского края, по службе своей связанный с делами восточной нашей окраины, и что я читаю в свободное время разные русские и иностранные журналы, и что я к работам того кружка, о котором мне пишет посредник, отношусь со вниманием, хотя не во всём с ним согласен. Я в нём писал, что я в политическую переписку не вступаю и партийных мнений не высказываю, но я могу делиться своими наблюдениями за обыкновенной жизнью у нас на Дальнем Востоке: за тем, как у нас идёт мобилизация, как идут переселенческие работы, как живут крестьяне и казаки, как живут китайцы и нанайцы в нашем крае, как у нас работают школы и больницы. Если тому человеку в Женеве это интересно, я буду писать раз в полтора-два месяца, обыкновенным частным почтовым отправлением через посредника.
Подпись я под письмом не ставил. Только дату и место: «Россия, восток, декабрь четвёртого года».
Запечатал. Отдал Северцову на ночную отправку через гольдмановскую линию.
Это было моё самое тонкое из всего, что я в эту осень делал.
Январь пятого года начался у меня тяжело.
Первого января по новому стилю в Хабаровске стояли крепкие морозы, двадцать пять ниже нуля. У меня в кабинете печка топилась с пяти утра, и в комнатах всё равно было прохладно. Артемий приносил в кабинет подогретый плед, и я в нём сидел за работой до полудня.
Из Петербурга шли тревожные сводки. У Гапона на Путиловском заводе с конца декабря шла подготовка к массовому шествию. Гапон, как я знал по моей памяти, был фигура неоднозначная: формально священник, под охранкой Зубатова, фактически глава полусамостоятельного рабочего собрания, которое к январю превратилось в очень крупную силу. У него к началу января подписалось на петицию к государю около ста сорока тысяч человек. Шествие намечалось на девятое января.
Я знал, чем оно кончится. Я в моей советской жизни эту дату помнил наизусть. Войска перекроют доступ к Зимнему. Толпа дойдёт. Кавалерия и пехота откроют огонь. Тысяча убитых, может быть, две. Революция пятого года начнётся, и она пойдёт через всю империю.
Это в моей памяти стояло прочно.
В этой жизни у меня был месяц на то, чтобы попробовать переписать эту страницу. Не один, как с Макаровым и Кондратенко. С Гольдманом, с Северцовым, с моими петербургскими корреспондентами.
Я ещё в ноябре написал Гольдману подробное письмо с просьбой по возможности через его сеть выяснить намерения Гапона, его взаимоотношения с охранкой и его настрой по отношению к социал-демократам. Ответ от Гольдмана пришёл в середине декабря. Он писал, что Гапон сложный человек, что у социал-демократов с ним отношения колеблющиеся, что Гапон скорее всего готов привести шествие к государю, но плохо рассчитывает, как поведут себя власти. Гольдман писал, что у его кружка есть один канал на Гапона через рабочего по фамилии Соколов, и через этот канал можно попробовать передать что-то Гапону, если у меня есть к нему что сказать.
Я в декабре долго думал. И в конце декабря написал Гольдману короткое письмо.
В письме я просил передать Гапону через Соколова следующую мысль. «Господин Гапон. Вам обыкновенный пожилой русский человек, не имеющий к Вашему движению никакого отношения, шлёт поклон. Я Вас прошу: если у Вас идёт шествие, ведите его так, чтобы не было крови. У Вас в случае большого скопления людей перед Зимним есть опасность, что войска получат приказ стрелять. Это будет несчастье и для рабочих, и для государя, и для России. Поэтому я Вам прошу: если у Вас есть возможность направить шествие так, чтобы оно остановилось до Зимнего, на одной из площадей по дороге, и оттуда отправило к государю делегацию из десяти человек, это было бы лучше для всех. Я Вас прошу не как кто-то с правом просить. Я Вас прошу как старший по летам».
Подпись опять не ставил.
Гольдман передал. Через две недели, в первых числах января, мне пришёл от него ответ. Гапон письмо прочёл. Сказал Соколову одну фразу: «Передайте старшему по летам, что у меня в этом деле уже не одна моя воля. У меня сто тысяч человек на руках. Они меня поведут, а не я их. Но я подумаю».
Это меня не успокоило. Это меня насторожило.
«Они меня поведут, а не я их» это была у Гапона честная оценка. Он, по этой фразе, уже не контролировал движение. У него подписалось сто сорок тысяч, и эти сто сорок тысяч имели свою собственную динамику. Гапон в этой динамике был головой, но не штурвалом.
И тогда я понял, что в обыкновенный кровавый сценарий я могу не поверить, но не могу его отменить. Гапон не может его отменить. Святополк-Мирский, на которого я тоже потихоньку нажимал через Куропаткина, не сможет его отменить, потому что у него самого нет рычагов на войска в Петербурге; войсками в столице командует великий князь Владимир Александрович, а у Святополк-Мирского с ним отношения никакие.
Я ещё раз сел писать. Теперь не Гапону, а Куропаткину. Прямо, без всяких иносказаний.
'Алексей Николаевич. Я Вам пишу о девятом января. У Вас в Петербурге через несколько дней пойдёт массовое шествие рабочих к Зимнему. Я Вам говорю как человек, знающий пределы того, как обыкновенный мирный люд ведёт себя в массе при первом же выстреле. Если в этот день будет дан хотя бы один залп по толпе, у нас в стране начнётся такое, чего никто из нас не остановит. Я Вас прошу: употребите всё Ваше влияние на государя, чтобы он отдал командующему войсками Петербургского округа письменный приказ ни в каком случае не открывать огонь по толпе. Войска должны перекрыть улицы, не пропустить толпу к Зимнему, но огонь не открывать ни при каких обстоятельствах. Если толпа продавит цепи, пусть. Толпа без выстрела рассосётся через два-три часа. Толпа с выстрелом превратится в революцию. Я Вас прошу, Алексей Николаевич, по моей долгой к Вам дружбе и по моему долгому к Вам уважению. Сделайте это.
Гродеков'.
Запечатал. Отправил с самым срочным курьером, чтобы дошло за пять-шесть дней.
Это было всё, что я мог сделать.
В ночь с шестого на седьмое января я почти не спал. Кречетов пришёл в полночь, посмотрел на меня, не сказал ни слова, но остался в соседней комнате и просидел там до утра. Я знал, что он там, и мне от этого было легче.
Утром седьмого ничего нового из Петербурга не было.
Восьмого пришла телеграмма от Куропаткина: «Дорогой Николай Иванович тчк Ваше письмо получил тчк говорил с государем тчк государь принял Ваш совет всерьёз тчк выпущена директива командующему войсками не открывать огня без особого моего личного разрешения тчк я надеюсь что это удержит обстановку тчк завтрашний день будет тяжёлый тчк куропаткин».
Я прочёл телеграмму. Положил на стол.
«Без особого моего личного разрешения». Это означало, что государь оставил себе возможность это разрешение дать. Если у него в воскресенье нервы не выдержат, и кто-нибудь к нему придёт с криком «толпа прорвала цепи», он это разрешение даст. И тогда у нас опять выйдет старая страница.
Но был и шанс, что он его не даст. Был шанс, что он в воскресенье уедет в Царское Село (он по моей памяти уехал) и его никто не достанет с этим вопросом. И тогда командующий войсками в Петербурге, не имея на руках письменного разрешения, не откроет огонь.
  
Это был шанс.
Я лёг на диван в кабинете. Артемий накрыл меня пледом. Я закрыл глаза.
И мне приснилась Татьяна Ивановна.
Она была на той же нашей кухне, в халате, в очках. Сидела за столом. Передо мной стоял стакан с чаем.