"Фантастика 2026-153". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)

Это был тот человек, который у меня вёл шифры и переписку. Я ему доверял абсолютно. Но я ему до сих пор не показывал ту часть моей жизни, в которой я работал по гольдмановской линии. Я полагал, что это лучше держать у себя одному. А оказалось, что Селиванов всё это время это видел, складывал, и держал у себя про себя.
Это меня не испугало. Это меня тронуло.
— Андрей Николаевич. Я Вам сейчас один вопрос задам. Вы на него отвечайте только если хотите.
  
— Слушаю.
— Что Вы думаете об этом эпизоде?
Селиванов долго молчал.
— Николай Иванович. Я думаю, что Вы поступили правильно. И я думаю, что Вы поступили тяжело. Это два разных суждения, и они оба у меня в голове сейчас стоят рядом.
— Спасибо.
— Я Вам ещё одно скажу. Если у Вас в будущем будут подобные решения, и Вам нужно будет с кем-то их обсудить вне Гольдмана, я готов. Я не знаю, насколько я Вам в этом буду полезен. Но я готов.
Я посмотрел на него.
— Андрей Николаевич. Спасибо. Я Вам это запомню.
Мы пожали руки. Селиванов забрал тетрадь, прочёл её ещё раз внимательно, всю, от первой страницы до последней. Это заняло у него час. Я сидел в кресле у окна и смотрел в темноту.
Когда он закончил, он положил тетрадь обратно в ящик. Кивнул.
— Николай Иванович. Спокойной ночи.
— Спокойной ночи, Андрей Николаевич.
Он вышел.
Я ещё долго сидел у окна. Думал.
У меня сегодня случился Ляоян. Не моими руками. Линевичевыми. Селивановскими. Штакельберговыми. Засуличевыми. Но без меня этого Ляояна бы не было, потому что без меня Линевич бы не получил тех писем за три года, в которых я ему расписывал манёвры будущего сражения. Я в этой победе участвовал, и я её сейчас принимал не как свою, а как нашу общую.
И у меня сегодня же случился разговор с Селивановым про Распутина. Я ему отдал самое тяжёлое, что у меня в этой жизни лежало на совести. Он принял. Не оправдал, не осудил, а принял. Сказал: «правильно и тяжело».
Это был день, в который я в этой жизни сделал второй большой шаг к свободе. Первый был с Татьяной Ивановной в Артуре, когда она сказала «живи». Второй был сегодня с Селивановым, когда он сказал «правильно и тяжело».
Я подумал, что у меня сегодня вечером счёт в моей внутренней книге стал ровный. С одной стороны Ляоян. С другой Распутин. Они уравновесили друг друга не по моральному весу, а по чему-то другому. По тому, что обе записи в этой тетради теперь не только мои. Они теперь известны Селиванову. У меня внутри полегчало.
Я лёг спать. Заснул быстро.
Утром двенадцатого августа мне принесли две телеграммы.
Первая, обычная служебная, от Линевича: «Гродекову хабаровск тчк ойяма за ночь отвёл восточную колонну за тигровый перевал тчк его потери за шесть дней по уточнённым данным двадцать семь тысяч тчк наши потери тринадцать тысяч тчк ляоянское сражение мы выиграли тчк линевич».
Вторая, частная, от Куропаткина из Петербурга: «Дорогой Николай Иванович тчк сегодня в восемь утра государь принял меня по моему ходатайству тчк я доложил о ляоянском сражении тчк государь долго молчал тчк потом сказал передайте Николаю Ивановичу мою благодарность тчк скажите ему я знал что он не подведёт тчк куропаткин».
Я прочёл обе телеграммы. Положил рядом на столе.
Подошёл к окну.
За окном был обыкновенный хабаровский август. Жара уже спала. По Амуру шла длинная баржа с лесом. С пристани доносился пароходный гудок. У соседнего двора играли дети, и слышно было через окно их голоса.
Россия выиграла Ляоян. Государь сказал «я знал, что он не подведёт». Куропаткин остался в Петербурге. Кондратенко с Шварцем перестроили форт номер два. Макаров был жив. Витгефт был жив. Стерегущий был жив. Линевич сегодня писал мне «ляоянское сражение мы выиграли».
И я был жив. И Татьяна Ивановна вчера приходила ко мне в коротком сне, на той же кухне, и улыбалась.
Я подошёл к столу. Открыл тетрадь. Записал короткой строкой:
«Двенадцатое августа тысяча девятьсот четвёртого. Ляоян выигран. Государь благодарит. Я живой».
Закрыл.
Сел за работу.
  
Глава 12
 
Пятнадцатого августа в Петербурге убили Плеве.
Я узнал об этом из вечерней телеграммы Куропаткина шестнадцатого. Текст был короткий: «Дорогой Николай Иванович тчк сегодня в десять утра министр внутренних дел Плеве убит на Измайловском проспекте бомбой брошенной в его карету тчк убийца задержан тчк студент Сазонов тчк государь потрясён тчк подробности почтой тчк куропаткин».
Я прочёл телеграмму. Сел за стол. Долго сидел.
В моей советской памяти Плеве был убит пятнадцатого июля старого стиля тысяча девятьсот четвёртого года эсером Егором Сазоновым на Измайловском проспекте около часа дня. Сейчас, в этой жизни, это случилось пятнадцатого августа нового стиля, то есть на месяц позже. Дата сдвинулась. Но Сазонов остался. И способ остался. И место.
Я знал по моей памяти, что вслед за гибелью Плеве в Петербурге назначат министром внутренних дел Святополк-Мирского, что у того хватит ума объявить «эпоху доверия», что эта эпоха быстро упрётся в собственные противоречия и кончится зимой кровавым воскресеньем. Это всё в моей памяти стояло крупным шрифтом, и я в Хабаровске за прошлые месяцы это десятки раз перечитывал в голове.
Сейчас всё это шло у меня по графику. Не моему графику, не русскому, а тому, который у меня сидел в голове из учебника. Я к этому был готов и не готов одновременно. Готов в том смысле, что Святополк-Мирского предвидел, и через Гольдмана и Северцова уже два месяца к этому готовился. Не готов в том смысле, что у меня к этому периоду русской истории по моей советской памяти было своё личное отношение, которое мне в Хабаровском кабинете обрабатывать оказалось тяжелее, чем я думал.
Эпохой доверия Святополк-Мирского в моей советской жизни никто не интересовался всерьёз. Она прошла в учебниках как короткий и нелепый эпизод между Плеве и Кровавым воскресеньем. Никто из моих коллег в академии не любил ни Святополк-Мирского, ни его жену, ни его манеру держаться. Я в моей советской жизни тоже о нём думал как о фигуре переходной, обыкновенно слабой, в учебнике не задерживавшейся.
А сейчас в Хабаровске я понимал, что эпоха доверия мне будет нужна. Что у меня по плану эпоха доверия Святополк-Мирского это окно, в которое я должен втиснуть несколько собственных дел, прежде чем оно закроется девятого января. Прежде всего вопрос о Думе. Святополк-Мирский в моей памяти проект законосовещательной Думы поддерживал и собирался его государю предлагать. Государь у него этот проект из-под рук вышиб в ноябре. Если в эту эпоху мне удастся подбросить государю мою собственную позицию, и если мне удастся через Куропаткина и Витте подкрепить Святополк-Мирского, проект Думы может пройти раньше, и тогда у меня к январю окажется уже совсем другая обстановка.
Это была моя цель на ближайшие пять месяцев.
Я в эти пять месяцев сидел в Хабаровске почти безвылазно. Один раз в октябре съездил во Владивосток к Чичагову на четыре дня по обыкновенному служебному поводу, и заодно встретился там с тремя присланными из Петербурга морскими офицерами, которых Витгефт уговорил приехать на учения. Среди них был молодой Колчак, тогдашний лейтенант, командовавший эсминцем во Владивостоке у Чичагова. Я с ним разговаривал три часа в Чичаговском доме. Он мне понравился. Худой, с тонким нервным лицом, с быстрыми вопросами, с обыкновенной русской флотской прямотой. Я его себе пометил. Чичагов с ним работал хорошо.
В остальном осень прошла в кабинете.
Линевич после Ляояна закрепился на занятых позициях и медленно наступал на юг, тесня японцев к Дальнему. По моей памяти после Ляояна Куропаткин отступал. В этой жизни Линевич наступал. К ноябрю он был у реки Шахэ и держал там фронт по сорока вёрстам. Японцы перешли к обороне. У них в стране, как я знал по донесениям Гольдмана через лондонских и парижских корреспондентов, начинался экономический кризис: военные расходы съели их финансы, а Англия и Америка займы давали неохотно. У них к декабрю было прямое истощение. В моей памяти такого истощения у них не было до самого конца войны, потому что они её выигрывали и западные банки им верили. Сейчас они её не выигрывали, и западные банки им не верили.