Приазовье (СИ)
— Да вы сами контры! Хулиганье!
— Арестованный человек все равно как ребенок в пеленках, — Гашек насмерть вцепился в лацкан одному из чекистов и настойчиво бормотал на чешском, несмотря на его судорожные попытки освободиться, — за ним необходимо присматривать, чтобы не простудился, чтобы не волновался, был доволен своей судьбой и чтобы никто бедняжку не обидел!
На крики и ругань из многих кабинетов повылезали, прости господи, чекисты. Однако никто в свару ввязываться не спешил, максимум участия заключался в предложении «Да расстрелять их, и дело с концом!»
Но некоторая польза из скандала проистекла — приехал председатель Царицынской ЧеКа и с ходу начал разбираться. Чекисты из вестибюля подозрительно быстро рассосались, конвой огреб под горячую руку, появился протоколист и записал наши протесты. Через некоторое время нас представили в кабинет председателя, где все пошло по тому же пути, начиная с угрозы расстрела. Ну, раз терять нечего, я попер буром:
— А ты вообще кто такой, а? Кто тебя сюда избрал?
— Меня назначили! Сам товарищ Дзержинский! — вспылил чекист.
— Ах, назначили… И давно? А то мы с товарищами в революции больше года, а я вообще девять лет каторги отбыл, но такого свинства, как здесь, даже в Бутырке не видел!
Председатель нервничал и грыз ноготь, иногда перебивал меня. Потом выдохнул и, наконец, сделал то, с чего следовало начать — потребовал документы.
Покопавшись в карманах, я выложил старые бумаги, которые протащил через немецкую оккупацию — мандат председателя Гуляй-Польского Совета и ревкома, а под конец добавил записку Сталина.
Председатель долго разбирал наши документы, сличал записи и даты, а затем вдруг поднялся со стула:
— Черт подери, и на самом деле меня окружают какие-то дураки.
Он покрутил ручку на боку полированного деревянного ящика с медными звоночками наверху, снял трубку с черным эбонитовым раструбом, пару раз дунул в него и потребовал соединить с уполномоченным ВЦИКа. Пока телефонистки искали абонента, он замер, поглядывая на нас и заскучавших конвоиров. Уполномоченного на месте не оказалось, тогда я подсказал найти товарища Сергеева. Процедура дозвона повторилась, на этот раз успешно — сильная мембрана донесла до нас изумление Артема.
Председатель повесил трубку на крючок телефонного аппарата:
— Здесь явно недоразумение. Я все это выясню. Вы свободны.
— Вот спасибо-то, — и мы все ломанулись на выход, толкаясь и нервно хихикая.
Сквозь базар топал красногвардейский отряд в некотором подобии колонны, с гармонистом впереди. Он наяривал «Яблочко», а строй залихватски орал:
Генерал Краснов,
Да куда топаешь?
Да под Царицын попадешь,
Пулю слопаешь.
Во избежание дальнейших происшествий, Артем выправил нам мандаты и поселил в общежитии совработников, то есть в бывшую гостиницу общества «Кавказ и Меркурий». Остаток дня мы приводили себя и нервы в порядок, а Лютый даже сбегал на пристани выяснить, когда отправляются пароходы вверх по Волге — железные дороги перерезаны, а выбираться надо.
Вечером к нам заявился Артем — не иначе спрятаться от проблем и отдохнуть хотя бы пару часов. За питание у нас отвечал Гашек и он не подвел: днем прошвырнулся по базару и с шуточками-прибауточками обеспечил нам приличный стол, даже с самоваром:
— Шкода, нет кнедликов с омачкой але добре пива, но цо маем, тем рады.
— Неплохо у вас с едой, — ухватил гость кусок хлеба с салом. — А мы, когда сюда пробивались, даром что лебеду не собирали.
— Святым духом питались?
— Революционным, — отбрил Артем. — даже не знаю, как держались. Казаки ничего продавать не хотели, да и отравы могли подсыпать, разве что иногородние по ночам приносили. Но нас-то несколько тысяч, а еды — слезы! Вы-то как обошлись?
— Так мы немецких офицеров с собой везли, они закупку обеспечивали, — устроился я за невысоким столиком. — И что любопытно, рядовые казаки на них, как на злую вошь смотрели, а всякое начальство, атаманы станичные, заседатели или кто там еще, тут же брали под козырек и бежали исполнять.
— Хорошо устроились.
— Ну, так вышло.
— А немцев что, отпустили?
— Ну да.
— А почему не расстреляли? Это же враги!
— Уговор такой был. А наше революционное слово еще верней, чем у всякой буржуазной сволочи.
Вертельник и Лютый согласно кивнули.
— Неправ ты, Нестор. Довезли они вас и гуд бай, в расход, — рубанул ладонью Артем.
— Ну да. А в следующий раз, когда припрет, никто с нами договариваться не захочет.
Он посопел, но вместо продолжения спора пересел на гостиничный диванчик и расстегнул френч:
— Как вы с этим арестом, на чека не в обиде?
Гашек состроил максимально простодушную и наивную физиономию:
— Ныне сидеть в тюрьме цела радост! Жадне… нет, как это… а! Нет четвертоване, нет колодок. Есть постел, стол, лавице, много места, паек. Прогресс виден ве всем.
Артем, непривычный к выходкам Ярика, вытаращился на него и замер, да так, что только прыснувшие Сидор с Борисом вывели из ступора.
— Шутник…
Гашек ответил члену ЦК теплым, приветливым и спокойным взглядом.
— Ладно, проехали. Что дальше делать думаешь, Нестор?
— Мы в Таганроге постановили на Украину возвращаться, партизанские отряды поднимать.
— Не хочешь здесь, в Царицыне остаться? Будешь полком командовать…
— Не, тут меня расстреляют при первом удобном случае.
— Так тебя не за что! — попытался перевести в шутку Артем.
— Ну да, было бы за что, грохнули бы на месте. Да только вот беда, вы анархистов всех разогнали, так и до нас — я обвел ребят объединяющим жестом, — доберетесь. Вон, уже успели арестовать вообще ни за что. Нетрудно догадаться, что дальше будет.
— Ты это брось! Тут на заводах рабочие кто за большевиков, кто за эсеров, кто за анархистов. Спорят, даже дерутся, не без этого, но когда дело касается защиты революции…
— Насчет рабочих верю. А что насчет вашего табуна начальников? Повылезали незнамо откуда, каждый мнит себя пупом земли, чуть что поперек скажешь — тут же в контру зачисляют.
Так вот и протрепались мы часа два, за которые успели выдуть весь самовар до донышка, хоть заварка и так себе, наполовину морковная. Под конец, уже собравшись уходить, Артем повернулся ко мне, взял за локоть и предложил:
— Знаешь, что… Давай я вам литер выправлю до Москвы…
— Зачем?
— Нашим товарищам из ЦК полезно будет тебя послушать.
Я фыркнул:
— Что, больше ораторов на всю Россию не сыскать?
— А еще, — прищурил левый глаз Сергеев, — там Кропоткин, неужто тебе неинтересно с ним повидаться?
Вот тут крыть нечем — какой анархист от такого предложения откажется? Конечно, я-то не совсем анархист, но окружающие этого не знают и на такой заход предполагают единственную реакцию.
— Интересно. Черт с тобой, давай твой литер!
— Я на Украину, — отказался Вертельник. — Семья.
— Зайди утром к Кобе, то есть к товарищу Сталину, я там буду в восемь, все сделаем, — Артем пожал нам руки и ушел.
Утром нам выписали роскошные сопроводиловки: от месткома, от парткома и от себя лично, в смысле, от уполномоченного ВЦИК, Царицынского совета, командарма-5 и от члена ЦК и главы Народного секретариата Приазовской республики Сергеева. К ним аттестаты в органы Наркомпрода, чтоб мы в пути с голоду не сдохли, и литеры на проезд.
Поскольку все три железнодорожные ветки в город перерезали казаки, то путь нам лежал один — вверх по матушке по Волге. С минимальным багажом мы поднялись на борт буксирного парохода «Мезень» и пошли на Саратов.
Широченная, спокойная и пустынная река рассекала степную плоскость надвое. Зеркалом играла вода, над гладью левого и песчаными обрывами правого берега, над тальниками и заливными лугами струилось и дрожало знойное марево. В небе плыли редкие облачка, мерно шлепали лопасти гребного колеса, редко-редко пролетала встревоженная птица.