Приазовье (СИ)
— Вокруг скапливаются казачьи силы, в Царицыне каждый человек на счету. У Петренко обстрелянный, стойкий отряд с большим боевым опытом. Мне кажется, что товарищ Минин упустил из вида, что силовое разоружение приведет к значительным жертвам, такой акт несправедливости плохо подействует на войска.
— Вообще-то тех, кто не подчиняется приказам, мы обязаны разоружать силой, — рефлекторно закурил Сталин, но, вспомнив, что я числюсь больным, с сожалением затушил папиросу. — А если это невозможно, то уничтожить.
— Отряд следует на фронт борьбы с Дутовым! — запальчиво вскрикнул Вертельник.
Я остановил его рукой и, твердо глядя в глаза Сталину, постарался привести еще один аргумент, осенивший меня в последний момент:
— Носятся слухи, что разоружение затеяно с подачи наркомвоенмора Троцкого, оттого местные руководители впали в раж и вместо спокойного разбирательства двигают отряды для силового разоружения!
— О, вот ты уже где! — раздалось от двери.
— А я тебя, товарищ Артем, по всему городу искал.
Пару минут, пока я вводил Артема в суть дела, Сталин неотрывно меня разглядывал, сжимая в пальцах потушенную папиросу.
— Так твои петренковцы население грабят!
— И ничего не грабим! — опять влез Вертельник. — Ваши вон, тоже вовсю реквизировали, а селянину все равно, как это называется.
Сталин усмехнулся, подправил согнутым пальцем усы и обратился ко мне:
— Вы ручаетесь, что отряд Петренко проследует через город без эксцессов? То есть, без происшествий?
— Не беспокойся, Коба, — хмыкнул Артем, — он знает, что такое «эксцесс». Он вообще много чего знает, еще и нам сто очков вперед даст.
— Да, ручаюсь, — не стал я реагировать на подначку, а Вертельник горячо закивал, прижимая к груди руки.
— А что, товарищ Артем, — Сталин перевел главный калибр на товарища по партии, — можно ли верить товарищу Махно?
Артем слегка прищурил глаз, окинул меня взглядом сверху донизу, будто в первый раз видел, секунды три подумал и выдал:
— Можно.
— Ручаешься?
— Да.
Ах ты ж хитрован! Всех разом повязал!
— Ну что же, — Сталин, наконец, отложил окурок, и потянулся к ручке со стальным пером. — Я сейчас напишу записки вам, а также товарищам Минину и Ворошилову, чтобы они организовали отправку Петренко с отрядом.
Он стукнул кулаком в стену, пододвинул к себе несколько листов и принялся писать, время от времени макая перо в чернильницу.
— Вызывали, товарищ Сталин? — на пороге появился молодой парень в аккуратной бородке и оглядел нас с настороженным прищуром.
— Это товарищ Кузнецов, Саша, он вам поможет, — отрекомендовал его Сталин. — Саша, товарищей надо представить Минину и Ворошилову и передать вот эти записки.
— Сделаем!
Минина в Совете и ревкоме (или как там эта структура называлась) мы не застали, но записку Сталина передали секретарю под роспись — он клятвенно обещал изыскать свое начальство и передать.
А я припомнил, что этот местный царек прославился требованием переименовать Царицын в «Мининград» — уже этого вполне достаточно для характеристики субъекта. А еще он в дни обороны города прилепился к Сталину и, несмотря на шатания в сторону меньшевиков, «военной оппозиции» и Зиновьева, благополучно пережил Большой террор и помер уже при Хрущеве, персональным пенсионером.
Ворошилова мы нагнали в речном порту, где он выступал перед грузчиками, рассказывая о положении Царицынского фронта и силах контрреволюции. К моему удивлению, речь его, вопреки сложившемуся у меня позднейшему образу «вешалки для орденов», мне понравилась — суховатая, без лозунгов, строго по делу и оттого производившая сильное впечатление.
Товарищ Саша успел шепнуть ему пару слов, после чего Ворошилов вытащил меня на «трибуну». Пришлось рассказывать о происходящем на Украине, что творят немцы, австрийцы и гетманцы, как мы с ними воевали и так далее. Финальную мою фраза «Все на защиту Царицына!» заглушили хлопки мозолистых ладоней. Потом снова вызвали Ворошилова — рассказать про поход из Луганска до Царицына, про бои у Лихой, Калача, Белой Калитвы…
Когда он вернулся к нам, я не удержался и пропел куплет из слышанной некогда песни:
Нас с тобою, Ворошилов,
Жизнь походная сдружила,
Вместе в бой летали вскачь.
Вспоминает враг с тоскою
Бой под Белой Калитвою,
Бой у станции Калач!
— Это ты сам придумал? — удивился будущий маршал.
— Ага, когда болел и бредил, пришло в голову.
— Ладно, запомню. Так что там с Петренкой?
Который раз за день мы изложили всю фабулу глупейшего противостояния. Ворошилов хмурился, хмыкал, но в конце концов обещал заняться делом лично.
Товарищ Саша, выполнив поручение, умчался, а мы, поднявшись с пароходных пристаней через идущую вдоль Волги железнодорожную ветку, оказались на городской площади с базаром. Вернее, с толкучкой — тут продавали и покупали все, что угодно, от муки до серебряных ситечек.
— Надо бы газет поискать, — разглядывал я людскую круговерть в поисках нужного лотка или лавки.
— Навищо? — блеснул политической неграмотностью Лютый.
— Да хочется понять, что вообще в мире делается.
— Вон, кажись, — показал высокий Вертельник на угол Александровского бульвара.
Пока мы дотолкались до места, нам пять или шесть раз попадались бывшие офицеры, причем некоторые при оружии, то есть служившие новой власти. Но какого черта они шатаются по базару, когда город надо готовить к обороне?
В киоске, помимо книг, сыскались и газеты из волжских городов — Астрахани, Саратова. Самары, Казани… И почти во всех были заметки о разгроме анархистских групп, разгоне собраний социалистов, ликвидациях объявленных «контрреволюционными» кооперативов или крестьянских товариществ. Впечатление получалось такое, что дорвавшись до власти, «революционеры» тотально зачищали поляну от любых намеков на конкуренцию.
Но самой главной добычей стала газета под заголовком «Анархия» — ежедневная! Московская! Я тут же купил ее и на первой странице прочел, что в Москве организовался «Союз идейной пропаганды анархизма».
Но стоило мне сложить желтоватые листы, как нас окружили человек десять при оружии:
— Вы арестованы.
— На основании?
— Контра подлежит аресту без оснований и расстрелу в военном порядке.
Два столпа
Июнь 1918, Царицын
Веселые ребята, нечего сказать. Небось, в следующей жизни будут с такими же рожами кошельки сшибать в подворотнях.
— Отлично, что расстрел в военном порядке, а не сразу к стенке!
— Двигай, двигай! И рот закрой.
Обыскали не слишком тщательно, построили в колонну по два и повели незнамо куда. Конвоиры курили и переговаривались, обсуждая нашу одежду и кому чего достанется.
— Э, товарыши, мы ж свои, радянськи! — попытался объясниться Лютый, но тут же получил прикладом по хребтине и замолк.
— Прекратите! И немедленно доложите о нас товарищу Артему!
— Молчи, контра! — конвоир поддал и мне пркладом.
На такое обращение Вертельник попросту врезал ему в ухо, и посреди царицынского базара закипела драка. Вчетвером против девятерых — Боря вырубил своего с первого удара. Не знаю почему, никто из конвоиров не рискнул отскочить и пустить в дело винтовки со штыками, видимо, имели приказ доставить живьем, оттого возились с нами долго, но в итоге повязали ремнями, навтыкали по ребрам и довели до здания на углу.
Украшенного табличкой «Царицынская уездная чрезвычайная комиссия».
В дверях Вертельник уперся еще раз, а мы все, включая оравшего на чешском Гашека, принялись требовать начальство. Проходившие мимо пугливо косились на свалку и старались побыстрей проскочить, а то и перебегали на другую сторону площади.
Под обвинения в контрреволюции и тумаки нас все-таки запихали внутрь, но со второго этажа в вестибюль явилось страшно недовольное руководство и принялось кричать на всех сразу: на нас — за то что контры, на конвой — за то что идиоты, на охрану здания — за то что допустили бардак. Удивительно, как быстро во всяких ничтожествах проявляется «синдром вахтера», стоит лишь назначить их на мало-мальскую должность: его пучило от собственной значимости, и градус разноса все повышался, а мы добавляли к общему гаму: