Приазовье (СИ)
Как тогда, на переходе в Таганрог, мы постарались отдохнуть впрок — Лютый разделся до пояса, скинул сапоги и разлегся на досках палубы. Гашек посомневался, но потом тоже устроился загорать. Я же перелопачивал всю прессу, которую мы успели ухватить в Царицыне и найденную на пароходе — против течения пароход шел не быстро, а чтобы валяться весь день на солнышке, надо быть котом.
Я шуршал газетой, втягивая носом ветерок с берега — то сухой ковыльный, то влажный болотный — и читал.
— А що взагали у свити робыться? — перевернулся на пузо Лютый.
— Стабильности нет. В Европе большая эпидемия.
— А что та война? — последовал его примеру Ярик.
— Во Франции продолжается весеннее наступление союзников, — процитировал я заметку.
А еще чехословаки взяли Самару, в Новороссийске затопили корабли, и ВЦИК утвердил декрет о комбедах. Все-таки никак большевики с Советами работать не желают, все ревкомы выдумывают, комбеды или просто разгоняют выборные органы. Еще бы, при таких подходах к людям их каждый раз прокатывать будут, если силой не зажимать.
Самые тревожные новости шли с Кубани — там распухала от добровольцев одноименная армия, а Корнилов выжимал последние красные части на север и восток.
В Саратове мы застали пейзаж после битвы.
Несколько недель назад в город отступили матросские отряды с Балтики и Черного, а также анархистский отряд из Одессы, числом в двести пятьдесят человек. От них, прямо как от Петренко, потребовали разоружения, а поскольку в городе не нашлось людей, способных разрулить конфликт, начались уличные бои. Одесситов разоружили и рассадили по тюрьмам, матросскую организацию разогнали. Власти это обошлось в разрушение здания губернской управы и пожары еще в нескольких присутствиях, но ее пыла это только подогрело. ЧеКа, помня о майском мятеже гарнизона, рыла землю на три метра вглубь.
Так что мы поспешили на вокзал, благо поезда на Москву еще ходили. Но как! Состав тыркался между станциями и полустанками, задерживаясь буквально на каждом. Кондуктора сбивались с ног, успокаивая пассажиров и объясняя причины такого движения. Валили на чехословаков — но Пензу они оставили чуть ли не месяц назад, к тому же, город лежал в стороне от нашего маршрута. Поминали Дутова — но он действовал под Оренбургом, в нескольких сотнях километров и, главное, в совсем другой стороне! Скорее всего, на движении начала сказываться разруха: изношенные пути и составы, нехватка угля и так далее.
Июль 1918, Москва
Долго ли, коротко, на рассвете второго дня вагон загромыхал на многочисленных стрелках, а вокруг с каждым километром потянулись ввысь купола церквей, трубы фабрик и заводов. В вагоне засуетились — большинство везло в мешках и чемоданах муку, которая от железнодорожной тряски выбивалась наружу, руша всю конспирацию. Каждый приставал к путейцам, чтобы те за большие деньги провели их с багажом через кордоны заградительных отрядов. Кто-то соглашался, кто-то отказывался, опасаясь ЧеКи, которая среди прочего ведала борьбой со спекулянтами.
Поезд чухнул, встал у деревянного перрона, кондукторы распахнули двери, и людской поток устремился в город — не все, а только те, кого не арестовали заградотрядовцы.
Каланчевская площадь оглушила.
И вовсе не криками или ржанием, не свистками паровозов.
Вот три вокзала и здание таможни, разве что несколько более обшарпанные, чем в мое время, и… и на этом совпадения заканчивались. Такое дежа вю я уже ловил в Екатеринославе, сравнивая его с моим родным Днепропетровском: город тот, да не тот.
Это как знакомая, удобная и обжитая квартира во время ремонта — вроде все на месте, но мебели нет, обои и подвесные потолки содраны, всюду пыль и грязь…
Ни тебе беспилотных такси, ни пулевидных электричек на сияющей светодиодами эстакаде, не шелестят мимо комфортные трамваи, не взирает на площадь памятник Мельникову, не высятся вокруг московские небоскребы…
Громадное пустое пространство между вокзалами — недавняя окраина, неблагоустроенная и даже не окончательно замощенная, редкие кучи булыжника и частые кучи от лошадей. И люди, совсем другие люди. В Гуляй-Поле я попривык, что у хроноаборигенов даже фенотип отличается, но тут это бросилось в глаза с новой силой. Лица другие, взгляды другие, не говоря уж о другой одежде. Сапоги, юбки в пол, косоворотки, душегреи, а на головах — картузы и платки, платки и картузы. Шляпы и шляпки наблюдались в исчезающе малом числе. Вряд ли всех «буржуев» перерезали, скорее, «бывшие» предпочли не выделяться и не провоцировать новых хозяев жизни на выяснение «почему шляпу надел» и кто тут вшивый интеллигент.
Столь выраженному классовому подходу противоречила вывеска над входом построенного Шехтелем здания — и вовсе не «Ярославский вокзал», а выведенное замысловатым шрифтом «Мир и братство народов», довольно странное название для транспортного хаба.
Лютый, ошарашенный многолюдьем на улицах (ну да, Екатеринослав он видел, да только Москва почти в десять раз больше), ловил ртом ворон.
— Закрой губу, живот простудишь, — предостерег его Гашек, более привычный к большим городам. — И гляди за карманами.
— Вот-вот, Сидор. Запомни, Москва бьет с носка и слезам не верит!
После разгрома в апреле из Купеческого клуба на Дмитровке выперли остатки Федерации анархистов, а взамен, словно в издевку, предоставили двухэтажный сарайчик в ста метрах по Настасьинскому переулку. Туда-то мы с Каланчевки и добрались первым делом.
На втором этаже находились коммуналки, в которых расселили часть «идейных анархистов», на первом — «клубная» часть. Там разговаривали и спорили десятки людей, но как я ни прислушивался, ничего путного не услышал — за редкими исключениями, тут болтали попусту. В воздухе носились имена Борового, Рощина, Гордина, Сандомирского, Черного, но — исключительно в бесплодных теоретических построениях. Устав от этой чепухи, я попытался узнать, где найти Петра Аршинова, с которым Махно, то есть я, сдружился в Бутырке. И тут нам через губу заявили:
— Аршинов редко сюда заходит. Он подался к Боровому, а тот не захотел работать с пролетариями и ушел к интеллигенции.
Смешно, право. Из всей этой колготы именно Боровой останется в истории анархической мысли как один из трех великих русских основоположников, включая Бакунина и Кропоткина.
Собравшиеся, узнав откуда мы, забросали сотней вопросов, пришлось рассказывать о положении в Приазовье. Но когда я заявил, что анархистам пора менять организацию и перейти от сотен раздробленных групп к более серьезной структуре, без которой невозможно вести широкую пропаганду и вообще хоть что-то сделать, меня чуть не заплевали.
Не ввязываясь в дискуссию, я смиренно расспросил об адресах Борового и Кропоткина, и мы свалили — здесь каши не сваришь, разве что можно сагитировать парочку человек ехать с нами на Украину
На Смоленской, у Борового, мы застали Петю Аршинова, но он долго меня не узнавал — я-то вырос! И рожа у меня тоже поменялась, не говоря уж об исчезновении шрама. Так что он первым делом предположил, что перед ним Савва, о котором я ему рассказывал, или кто еще из братьев Махно.
— Петя, давай я тебе расскажу, как ты книжку в Бутырке прятал? — напомнил я историю, которую кроме нас двоих никто знать не мог.
С некоторым трудом удалось убедить, что это я.
— Ты очень сильно изменился, — Петя с силой провел ладонью по высокому лбу, переходящему в раннюю лысину.
— Отъелся. Я так думаю, что когда я с бутырских харчей пересел на борщ да галушки, тело возрадовалось и пошло в рост.
— А туберкулез?
— Да уж почти год, как не вспоминаю. Чистый воздух, ежедневно десяток-другой верст верхом, свежее молоко, вот и затянулось все.
Петя хмыкнул, но возражать не стал, а я попытался увлечь его в Приазовье:
— Ты мне вот что скажи, друг Петя. У нас хватает революционных бойцов, готовых драться за свободу. Но почти все они слабого образования и сельской культуры. До них нужно донести хотя бы зачатки анархистской теории, а все наши силы уходят на борьбу с оккупантами и властителями. Нам позарез нужен человек, который сможет организовать культпросвет, и человек этот должен много знать, прочесть уйму книжек…