Приазовье (СИ)

— Э, мил человек! — дернул чернявого за плечо Максим. — Негоже так!
— А ты кто такой? — вызверился на него чернявый.
— Я брат хозяина, такой же питерский пролетарий, с Обуховского…
— Может ты и был пролетарием, — запальчиво возразил чернявый, — а сейчас обычная мелкобуржуазная сволочь!
— Ах ты гад! — взревел Максим и с размаху засадил ему кулаком по сопатке.
Чернявый отлетел сажени на две, разбрызгивая кровавые сопли и еще полминуты сосредоточенно щупал нос — цел ли? А когда убедился, что ничего не сломано, утер юшку и сухо скомандовал:
  
— Арестовать!
На Максима навалились вшестером, Пашка ринулся на подмогу, а вот Семен и Агафон предпочли не усугублять. Когда улеглась поднятая возней пыль, взорам открылись шестеро взмыленных и помятых красногвардейцев и два связанных брата, старший и младший.
— Куда их? — жалобно спросила жена Семена, распростившись с надеждой сохранить запасы.
Чернявый зло ощерился и выкрикнул:
— В ЧеКу сдадим!
Но от обиды и напряжения голос его дал петуха.
Максима и Пашку пешком отконвоировали в Заречье, где засунули в каморку одного из станционных зданий и приставили караульного.
Писалку, запрятанную в голенище сапога, добывать связанными руками пришлось долго, будь Пашка один, вряд ли бы справился. А так, вдвоем, пусть не с первого и даже не с пятого раза, но смогли вытащить и перерезать ей веревки.
Дальше пошло веселей — Пашка осмотрел помещение, проверил половицы и доски невысокого потолка, а потом зашептал брату на ухо.
— Эй, браток, — стукнул каблуком в дверь Максим. — Выведи до ветру!
— Не положено! — буркнули из-за двери.
— Что ты как не человек, я такой же как ты, слесарь с Обуховского!
— А где жил?
— В Церковном переулке, второй дом от угла.
Караульный хмыкнул, завозился, лязгнул засовом и открыл дверь, тоненько скрипнув петлями:
— Ну где ты там, выходи!
Максим вышел, держа на виду руки, перемотанные вервками. Следом сунулся Пашка:
— А я?
Красногвардеец отпихнул, но тут Максим врезал ему кулаком по основанию черепа. Караульный чуть было не упал на Пашку, который довесил ему под дых.
— Рвем когти!
Оставив в каморке бессознательное тело, братья выбрались наружу и заспешили к путевому семафору — оба знали, что у него притормаживают все поезда. В летней ночи сноп вылетающих из трубы паровоза искр виден издали, а звук слышен еще дальше, и уже через полчаса, когда на станции еще не поднялась суматоха из-за побега, мимо почухал товарняк. Пашка ловко запрыгнул на подножку и затащил бежавшего рядом Максима. Братья переглянулись, устроились насколько можно удобно и задремали.
Поезд неспешно катил мимо Волочка, Спирово и Лихославля, но еще до рассвета втянулся в пригороды Твери.
Спрыгнув задолго до станции, братья привели себя, насколько это возможно, в порядок и двинулись выправлять плацкарты до Москвы.
За паровозным депо перешли пути, дотолкались до вокзала сквозь негустую кучу мужиков и баб с мешками. В кассе Пашка широким жестом купил два билета.
— Поесть бы чего, живот тянет, — запихнул он картонки поглубже в карман.
— На площади наверняка трактир есть, — подтянул ремень тоже оголодавший брат.
Однако, на площади творилось странное: вооруженные красногвардейцы конвоировали трех арестантов, подталкивая прикладами к ближайшей от круглой колоннады вокзала стенке. За ними шла, быстро увеличиваясь в числе, толпа народа.
Прислонив троицу к стенке красного кирпича, солдаты построились напротив, а их командир, в такой же кожаной куртке, как у чернявого, вскочил на невысокую приступку. Порывшись в карманах, он вытащил сложенный лист бумаги, развернул его, откашлялся и начал:
— Граждане! Тверская губернская чрезвычайная комиссия постановила: граждан Станислава Михайловича Охрановича, Иосифа Ивановича Саллогубова и Николая Григорьевича Богданова-Краснолуцкого за шулерское обыгрывание в карты бывшего председателя земельного отдела Тверского Губсовдепа Белова — расстрелять.
Бабы в толпе заохали, а человек в кожанке свернул листок, подошел к шеренге и скомандовал:
— К бою! Целься!
И, убедившись, что все стволы направлены на стоявших у стенки, выкрикнул:
— Огонь!
От залпа с крыши вокзала и куполов Александро-Невского храма взвились и заорали десятки птиц, а трое у стены мягко завалились на землю. Командир подошел к ним, потрогал носком сапога и негромко распорядился подогнать линейку для вывоза тел.
— Круто берет ваша власть, — снова пробормотал Розга и потянул старшего брата за собой, подальше от чекистов
В поезде, набитом теми самыми мужиками и бабами с мешками, братья сели голова к голове:
— Че делать-то будем, Паша? Работы, небось, и в Москве нет…
— Ничего, на первое время у меня бабки есть.
— А если эти, продотрядовцы про нас телеграмму дали?
Пашка сморщил нос:
— Не думаю, они же питерские, да и ты им питерским представлялся. Вряд ли они сразу побегут в ЧеКу, сперва хавки нагребут, а уж потом…
— Да какая разница, сейчас или потом!
— Большая, Максим, большая. Мы за это время перекрестимся.
— Чего?
— Сменим имя и фамилию, новые документы выправим.
Максим откинулся к дощатой стенке и замолчал, но буквально через минуту ожил, заметив у попутчика торчащую из кармана газету:
— Гражданин, можно газетку почитать?
Попутчик оглядел его из-под кустистых бровей, неразборчиво буркнул и протянул газету, в которую Максим тут же жадно уткнулся. Он шуршал листами, переходя со страницы на страницу и вдруг замер. Пихнув брата локтем в бок, он показал пальцем заметку — «13 июня арестованы пятьдесят шесть так называемых „фабричных уполномоченных“ по делу о саботаже на московских заводах и фабриках».
— Твои, что ли? — нахмурился Павел, брат молча кивнул.
Он читал еще и еще, наконец, добрался до официоза на первой странице, и все повторилось — замер, пихнул и показал.
— Н-да, круто взяли, — только и сказал брат, прочитав уведомление о перевыборах всех Советов, к которым не будут допущены меньшевики и эсеры.
Заодно большевики выперли всю оппозицию из ВЦИКа, оставшись в тесной компании с левыми эсерами — но Паше до этого уже не было никакого дела. Пусть там, наверху, разбираются сами, а у них своих забот хватает. Он беспечно улыбнулся брату:
— Ничего, июнь у нас поганый выдался, июль получше будет.
  
Эшелон за эшелоном
 
Июнь 1918, Таганрог
Вшшшшш….
Со свистом, переходящим в шипение, над головой пролетел снаряд — немцы били из города в сторону Дмитриады.
— Немецка десет, а пул сентиметрова гуфница, — от волнения Гашек перешел обратно на чешский.
В стороне порта тоже палили из орудий, которые Ярик по звуку определил как «польни дело шестнадцать, семь и семь десятин сентиметру», там же трещала активная винтовочная и пулеметная стрельба.
Некуда крестьянину податься, как выяснилось.
Красные ухитрились вломиться в порт и частично высадиться там, но примерно половина десанта из-за безобразных подготовки, разведки и погоды вместо порта брела по пояс в воде на берег Миусского полуострова где-то между Дмитриадой и Ново-Марьинским.
— Пуйду до места, вызнаю, цо се дее.
— Э, лучше сиди здесь, еще пристрелят с перепугу!
— То в порядку, мам добре документы, идиотовы.
Как мы не удерживали его, Гашек убедил нас и свалил. Ну так-то да, лучшее, что мы сейчас можем сделать — это разведать обстановку. Не бросаться же на батареи и пулеметы немцев с тремя пистолетами! Очень я в этот момент прочувствовал, что в буре Гражданской войны гораздо лучше живется субъектам оной, а не объектам.
  
Ярик обернулся быстро, но с поверхностной информацией: немцы очухались, перекрыли город патрулями и срочно перебрасывали войска.
— Зачем?
— Нету дост силы.
Зато он, как обычно, прикупил по дороге еды — хлеба, заткнутый свернутой тряпицей бутылек постного масла, зеленого лука, десяток огурцов и небольшой куль картохи. Ее поставили вариться, а Гашек выдал все, что сумел узнать.