Приазовье (СИ)

Удар двумя растопыренными пальцами попал только в один глаз: в Таганроге красногвардейцы, пользуясь внезапностью и паникой, сумели зацепиться за не до конца срытые бастионы крепости. Но дальше немцы очухались и укрепились в ближайших кварталах, простреливая улицы из пушек и пулеметов. Две атаки красных ничего, кроме бессмысленных потерь, не дали, старший над этой группой разумно предпочел дожидаться подкреплений.
  
На полуострове немцы тоже поначалу отступили, но довольно крепко уперлись по линии от Дмитриады до Федоровки. И точно так же сторонам не хватало сил опрокинуть противника, все застыло в ожидании подхода красных по морю или немцев по суше.
А меж этих двух огней застряли мы.
Снова бухнул залп гаубиц, снаряды над нашими головаи улетели к Дмитриаде, а потом в общую симфонию канонады вплелось негромкое стрекотание. С картошкой в руке, от которой уже успел откусить и теперь старался прожевать и проглотить, я пытался понять, что это за звук и насколько он для нас опасен.
— Литак, — ткнул пальцем в небо Лютый и попал.
От поля при недостроенном авиазаводе поднималась пара аэропланов с балочными крестами на крыльях. От такого вида меня аж заколодило — не смеют, мать их, крылья черные! Но сбивать их из пистолета — занятие для настоящих идиотов, а не для нас с Гашеком.
— А что, если аэропланы спалить?
Лютый прекратил жевать и уставился на меня с интересом. Ну да, он всегда за любую движуху.
— Там страже, — флегматично заметил Гашек, не отрываясь от еды.
— Вряд ли много, им сейчас солдаты нужны красных держать.
— Давай я збигаю подывлюся? — вскричал радостно Лютый, вскакивая.
— Да сиди ты, я сам сейчас схожу.
Полтора километра до Елизаветинского сада я прошел, шарахаясь к стенкам и заборам — по дорогам носились конные немцы, хорошо хоть одиночные. Зарубочку себе сделал — ночью такого можно легко отловить.
Ангары и взлетку действительно охраняли так себе — недостроенный завод обтянули колючкой, да на въезде поставили будку караульного. Авиаотряд вообще жил расслабленно, словно никакого противника в пяти километрах и не было. Под натянутыми тентами стояли раскладные столики и стулья, на которых вальяжно расположилась истинная военная аристократия Первой мировой — пилоты.
Денщики подтаскивали кофе и черешню, вернувшимся с вылета наливали шампанского. Ну что же, тем легче нам будет ночью… Наметил подходы, прикинул, как преодолевать колючку, и двинул обратно, планировать.
Вылазка (а правильней сказать, выползка) прошла вполне успешно — накрученные заранее соломенные жгуты, пропитанные керосином, сыграли роль огнепроводных шнуров, к полуночи недозавод загорелся с трех сторон. Ух, и страшно было валить обратно в неверных отблесках пламени, когда немцы тушили пожар, да еще выслали несколько кавалерийских патрулей. Но ничего, добрались до рыбацкого домика, только Лютый на пол-улицы благоухал керосином.
— Ты где так изгваздался?
Он только рукой махнул — пустяки, мол.
— Вот унюхал бы тебя немец, так сразу бы расстрелял!
— Чому?
— Раз керосином воняешь, значит, поджигатель! Иди, прополощи одежку, до утра высохнет.
На второй день стороны дождались подмоги, бои закипели с новой силой. Красные высаживали вторую партию войск и снова в двух местах, уж не знаю, намеренно или опять промахнулись. Наш хозяин-рыбак пришел с уловом:
— Всю ночь корабли и баржи шли. А с моря большие пушки слышны, как бы не крейсер.
Рыбу мы съели с удовольствием, хотя пальба над нашими головами все усиливалась, а вот самолеты не летали. К вечеру все подозрительно быстро затихло, мимо нас бодрой рысью и широким шагом просквозили два батальона немцев в сторону города и… все.
Утром в Таганроге начались расстрелы.
Местных тиранов, а также причисленных к ним, победоносный десант стрелял весело и деловито, но недолго — повадки обеих сторон обыватель уже понял, и потому многие сдернули вместе с отступившими немцами.
Случилось же вот что — командовавший обороной генерал фон Кнерцер ударил в обход вдоль берега Миусского лимана, но сил выделил недостаточно, особенно кавалерии. Ему бы улан вюртембергских побольше, да те уланы в нашей губернии полегли.
Нашей… надо же, как заговорил-то, господин депутат!
Красные засекли фланговый маневр и, пользуясь трехкратным перевесом в численности и отрытыми вдоль опушки леса окопами, сперва остановили атаку, а потом прижали всю группу к лиману и заметно проредили. Одновременно на рейд порта добрались суда и баржи с орудиями, так что немцам в городе (и Таганрогу в целом) стало кисло.
И они шустренько отступили к Матвееву Кургану.
А у красных сложилась та самая ситуация — «Я медведя поймал!» — «Так тащи его сюда!» — «Да он меня не пускает!» Ну взяли они Таганрог, а дальше? Кругом немцы и казаки, с моря подтягивались турецкие корабли, на Кубани вовсю разворачивалась Добровольческая армия…
У немцев тоже положение так себе: Таганрог они рано или поздно отобьют, но в каком состоянии? Как ни слабо командование красных, но спалить все портовые постройки и взорвать те, что не горят, догадается. А порт — это надежная логистика, море-то не рельсы, разобрать не получится.
Через день, когда обе стороны осознали глубину задницы, в Таганроге появились немецкие парламентеры с предложением сдаться. Командовал красными, по слухам, совсем молодой человек, лет двадцати, из местных уроженцев, вот он и расписал в деталях, где и чего занявшие город красногвардейцы сожгут. Немцы затребовали время на подумать и укатили обратно, но в итоге стороны согласовали устраивающий всех вариант — десант грузится в эшелоны и валит в сторону Царицына. Немцы, насколько это в их силах, «дают путь чист», а с казаками, граждане товарищи, разбирайтесь сами.
Чтобы никто никого не кинул, в каждый состав включили по вагону с немецкими офицерами — де-юре сопровождающими, а де-факто заложниками. Ждать-то от немцев можно чего угодно — договорятся о пропуске, а за вторым или третьим поворотом будут ждать артиллерийские батареи на прямой наводке, а то и парочка бронепоездов.
Старшим генерал фон Кнерцер отправил коменданта Таганрога полковника Швейцербата, проспавшего высадку — в качестве своеобразного наказания. Оный полковник торчал у купейного вагона и злобно топорщил усы «а ля Вильгельм», больше возмущенный не наказанием, а необходимостью ехать в одном поезде со всякими «социалистише дрексаке».
Видок у победоносного десанта не сильно от этого определения отличался: изгвазданная и драная форма, у каждого второго грязные бинты с кровью, никакого подобия воинской дисциплины. Пока выжившие грузились, полковник наливался дурной кровью и к окончанию процесса очень походил на помидор с усами.
Все это мы наблюдали воочию, решив примкнуть к уходящим эшелонам. Мои тщательно сохраненные документы председателя Гуляй-Польского совета помогли получить три места в одной из теплушек. Проходя мимо полковника, Ярик напустил на себя идиотский вид и довольно громко выдал нам на немецком:
— Достаточно взглянуть на божий свет, увидеть тучки на горизонте и синеющее вдали море, услышать журчание широкой реки и пение птиц, как невольно на ум приходит мысль: что представляет собой полковник по сравнению с великолепием природы? Такой же нуль, как и любой фенрих.
Офицеры затыкали себе рты, чтобы не заржать в голос, а полковника чуть кондратий не обнял, и он с ругательствами полез в вагон.
Кое-как погрузку завершили, красные командиры неуклюже откозыряли немцам, начальник станции поднял флажок и первый эшелон тронулся на выход.
  
Стук колес на стыках и покачивание вагонов убаюкивали тревогу, вскоре мы втроем устроились прямо на полу, свесив ноги в открытую дверь. А мимо проплывала степная равнина, до горизонта расстиласлись зеленые поля — озимь, сочный пырей, яровой хлеб, кормовые травы, снова озимь и так без конца. Ближе к насыпи серебрились метелки ковыля, иногда перемежаемые бурьяном.
— Це ж скилькы хлиба! — вздохнул Лютый.