Приазовье (СИ)

О своих подозрениях Розга немедленно сообщил коменданту здания, но тот, занятый подготовкой то ли митинга, то ли дискуссии, отмахнулся, и Паша предпочел свалить на привычную хазу.
Где все было тоже не слава богу — Дьяк решил, что им не помешает собственный особняк поближе, и наметил подходящий дом на Мещанской.
— Верное дело, — объяснял он подельникам за самоваром и баранками, — два этажа, каретный сарай, а живет купеческая семья в девять человек, с ними шесть человек прислуги, дворник и конюх.
  
— Не стоит, Дьяк, — влез со своими сомнениями Розга, — ЧеКа задавит.
— Хазу, может, и задавит, — раздумчиво возразил Дьяк, прихлебывая по-московски чай из блюдечка, — а клуб анархистов не тронут. Опять же, Сухаревка рядом, мешки да барыги.
Розга только пожал плечами, но про себя решил на рожон не лезть.
Набрали тогда человек пятьдесят с оружием и первого апреля заявились всем табуном удивлять хозяев. Поначалу все шло хорошо, Розга даже затырил себе на карман мелочевки, не забывая поглядывать в окна. И вовремя заметил, как приехавшие на грузовиках солдаты перекрывают улицу.
Он, как и все деловые, смылся еще до начала стрельбы, бестолковой и суматошной, оставив расхлебывать анархистов. Но с того дня ЧеКа взялась серьезно, недели через две почти все особняки, занятые анархистами, окружили летучие отряды и войска.
Розге пофартило — он шел в «Дом Анархии» на Дмитровке, где можно было поесть и выпить совсем без денег, лишь предъявив членский билет федерации, но дойти не успел. Издалека, из-за спин солдат, он видел, как оцепляют квартал, как из горной пушки у входа в особняк отстреливались анархисты, как по ней дважды ударила привезенная трехдюймовка, принудив к молчанию, как появился отряд молчаливых латышей…
По всему городу ликвидация «Черной гвардии» завершилась к двум пополудни. Большинство «клубов» ввиду очевидного преимущества властей сдались без сопротивления, отпор дали только в пяти или шести местах.
Сводка в утренней газете скупо перечислила результаты: убито около сорока анархистов, десять-пятнадцать чекистов и солдат, в особняках найдено золото. Московскую Федерацию ЧеКа обвиняли в связях с уголовниками, что особо раздували большевицкие газеты «Известия» и «Правда».
Поползли тревожные слухи, что погибло не сорок, а расстреляно еще почти столько же человек, что арестована целая тысяча, но Розга, видевший бой своими глазами, привычно поделил на два. Но пятьсот арестованных тоже не сахар, тем более, что новости о разгроме анархистов потекли из других городов — большевики взялись серьезно. И шепоток, что по результатам облав и арестов начат большой розыск, тоже спокойствия не добавлял.
Месяц Розга отлеживался на хазах в Марьиной Роще, но с каждым днем чувствовал, что чекисты закручивают гайки все туже, нервы не выдержали, и он на всякий случай сдернул из города.
— Ну что, еще по одной и пойдем? — голос брата разрушил такие яркие воспоминания, и Паша вздрогнул.
Но сразу уйти им не удалось, два новых посетителя трактира снимали на ходу шапки и обсуждали последние новости:
— … целый отряд, при оружии!
— Где? — тут же воспылал интересом трактирщик, вытирая руки о заляпанный жирными пятнами белый фартук.
— Так в Заречье, из Питера приехали, митинг созвали!
— И много их? И кто такие?
— Так человек двести, вроде как красногвардейцы.
— А чего приехали?
— Так кто их знает…
— На митинге не говорили?
— Так мы не дожидались, нам ехать надо.
Цель прибытия отряда определилась назавтра, когда в Коломно дотопала его треть, человек шестьдесят. Максим, глядя на них, обрадовался — настоящие питерские пролетарии, но Пашу больше заинтересовал их предводитель, чернявый на волос и глаз, в кожаной куртке, несмотря на летнее тепло. Черная хромка бликовала на солнце, когда он, опираясь на двух красногвардейцев, влез на телегу и предложил начать митинг.
Собрались в основном бабы, старики и детишки, а мужиков слушало мало — большинство на заработках.
— Граждане советской России!
Максим внимательно осмотрел чернявого и тихонько шепнул Павлу на ухо:
— Не, этот не из наших. Поди, какой присяжный поверенный или вообще газетчик.
А оратор продолжал надрываться:
— Мы совершили революцию и через год, самое позднее через два, уничтожим полностью все угнетение человека человеком, отменим деньги и откроем для всех и каждого общественные кладовые!
Собравшиеся удивленно загудели, раздались смешки.
— Но сейчас питерский пролетариат погибает от голода!
Максим нахмурился и в подтверждение закивал: так и есть, погибает.
— Мы, питерские рабочие, говорим вам: поделитесь добровольно хлебом! Мы оплатим его по государственным тарифам, утвержденным Наркомпродом!
Тут у брата прямо челюсть отвисла и вовсе не оттого, что чернявый причислил себя к пролетариату, а от несусветной глупости просьбы. Какой хлеб в Тверской губернии? Это же не Поволжье, не сытые малороссийские губернии, не благословенная Кубань! А здесь болота, глины да суглинки, хлеб всегда рос худо, отчего крестьяне местные предпочитали не пахать да сеять, а занимались отхожими промыслами или уходили на заработки. Вон, в том же Заречье карьер, песок и гравий для Николаевской дороги добывают, сколько там земляков работает?
Так или примерно так отвечали мужики оратору, но пронять его не удалось.
— Если вы не желаете помочь народной власти справиться с голодом, я уполномочен Наркомпродом прибегнуть к реквизициям!
От таких слов митинг быстро разошелся, а чернявый повел своих мрачных бойцов из двора в двор. Невзирая на бабские вопли и причитания, выгрузили запасец у лавочника и двух кулаков, на что остальные злорадно похихикали. Да только зря — принялись и за них.
— Граждане! Выдайте излишки зерна! — почти кричал чернявый в одном из дворов.
Хозяева исподлобья смотрели на десять человек с винтовками, стоявших у ворот:
— Нет у нас излишков.
— Мы заплатим! — чернявый потряс в воздухе пачкой керенок.
— Да кому они нужны? — пробормотал мужик с аккуратной бородкой. — Царские еще туда-сюда, да и то…
— Не разводите контрреволюцию! Царские деньги революция отменила! Берете или нет?
— Да нету у нас, — почти простонал мужик.
— Давайте! — чернявый махнул красногвардейцам, и они ринулись в дом и пристройки.
Заголосила хозяйка, упала и покатилась бадейка, испуганно замычала корова. Дом и двор переворачивали вверх ногами, изредка с торжеством вытаскивая к воротам мешок муки или отрубей.
— Вот, ознакомьтесь, — чернявый сунул в нос хозяину отпечатанные в типографии листки.
— Нам без надобности, — с тоской смотрел на разорение хозяин.
— Тогда слушайте: декрет ВЦИК «О предоставлении народному комиссару продовольствия чрезвычайных полномочий по борьбе с деревенской буржуазией, укрывающей хлебные запасы и спекулирующей ими».
Чернявый забубнил по бумажке, возвышая голос в особо важных местах — половина продовольствия отряду, вторая половина Наркомпроду, установленные каким-то советом народного хозяйства цены, опять же, совместно с Наркомпродом и все такое прочее.
В каждом дворе старики при виде отбираемых запасов чихвостили этого Наркомпрода последними словами, не стесняясь женщин и детей.
Во двор к Малахановым продотрядовцы набилось не как ко всем, вдесятером, а сразу человек двадцать — прослышали, что тут четверо братьев, десятерых могут и не испугаться. Семен, как глава дома, от выдачи излишков отказался, от сунутых в нос бумаг отшатнулся, а когда по крыльцу загремели сапоги красногвардейцев, вообще уткнулся в стену, чтобы не видеть. А вот его баба терпеть на стала:
  
— Люди! Что ж это делается! — заверещала она на пол-деревни. — Последнее забирают!
Она вцепилась в мешок и тянула его на себя из рук продотрядовца с отчаянными глазами.
— А нам что жрать? — хрипел он, вырывая мешок обратно.
— Да хоть траву, а мне детей кормить!
— А мне не кормить, что ли? — взревел питерский и дернул так, что мешок порвался, по земле рассыпалась картоха, а баба не удержала равновесия и шлепнулась на задницу.