Приазовье (СИ)

— Извини, дядька. Мы не хотели, война…
— Не хотели они… — он безнадежно махнул рукой и скривился.
У хвоста вагона бахнули два выстрела — видимо, добили раненых. Кочегар посмотрел на меня исподлобья:
— Что, нас тоже кончите?
— С чего вдруг? — аж замер я от удивления. — Вы свои, мы путейских не трогаем.
— А Микола?
— Несчастный случай, — скрипнул я зубами. — И так скажу, то ли еще будет, это только цветочки, хлебнем мы войны по самое горло.
  
— Умеешь обрадовать.
— Какой есть.
А вокруг кипела ожесточенная работа — возчики и хлопцы отряда перекидывали мешки с зерном в телеги, обгладывая эшелон, как стая пираний сдуру залезшего в реку бычка.
От первых отъехавших повозок, груженых хлебом, весть разнеслась по ближайшим хуторам и селам, оттуда на праздник халявы ринулись новые возчики:
— Що тут сталося?
— Та хлопци Махна нимецькый потяг з хлибом завалылы! Нагрибай, скилькы можеш!
— А нас не прогонят?
— Так Нестор сам поклыкав забыраты!
— От добрый батьку, про народ думае!
При виде рассыпанного и затоптанного зерна новоприбывшие сперва болезненно кривились и даже пытались собрать его заскорузлыми ладонями, но потом общий азарт овладевал ими, бросая к не опустевшим до конца еще вагонам.
Две телеги, поданные к последнему вагону, спутались оглоблями и постромками, дергались и ржали лошади, а возчики уже схватились за грудки:
— Куда лезешь, бисов сын??? Моя очередь!
— Брешеш, моя черга! Здай назад!
— А ну, прекратить! — рявкнул я, но был послан в два голоса, но по одному адресу
Меня как ужалило — из-за лишнего мешка халявы готовы друг другу глотку порвать — и я наотмашь хлестнул нагайкой, задев обоих.
Рубаха на плече одного лопнула, вспух красный рубец.
Этого хватило — больше никто не рвался нарушить порядок, только косились настороженно.
Покрикивали возчики, высвистывали кнуты, хлопали от встряски пустые мешки, шуршали лопаты. Мужики изнывали в работе, рвали последние силы, как на току в пору обмолота — больше, больше, еще больше! Над составом вились в воздухе полова и пыль, коричневой коркой оседая на потных телах.
Серые кучи мешков и золотые горки зерна стремительно таяли, дошло до подбора остатков.
— Опанас, гляди, ты с землей сыпешь!
— Ничого, потим провию! — жадно загребал широкими махами Опанас.
Вот так бы всегда — васильковое небо, жаркое солнце, кипучая работа и море хлеба…
Но нет.
Со стороны Чаплино донеслась пальба — не иначе, посланные на проверку дрезина или разъезд влетели в одну из двух засад, перекрывших железку и проселок.
— Люди! — я вскочил на ближайшую телегу. — Увозите быстро, немец идет, мы долго не удержим! Давай, пошел, в Чаплино не суйтесь!
Долговязый Мирон дрожащей от перенапряжения рукой пошарил в кармане, выудил кисет и только с третьей попытки свернул цигарку, просыпав половину табака. Чтобы прикурить, он плотно прижал локти к бокам — так огонек меньше гулял, и он справился сразу. Затянувшись, выдохнул густой дым:
— Дякуем, батько! Не забудем, коли допомога нужна — спытай на Вовчанском хуторе Мирона Архипова.
Немцы добрались до места крушения только часов через пять. Зерна вокруг поезда осталось на две жмени, да что там зерна — запасливые селяне поснимали с разбитых вагонов железные детали и даже поломаные доски, хорошему хозяину все сгодится.
Был эшелон и не стало эшелона.
Раскатанные десятками телег колеи расходились в разные стороны — ищи ветра в поле! Даже сидевшие среди обломков кочегар и машинист не могли ничего толком сказать — первый мычал, изображая контуженного, а второй только и выговорил, что гепнуло его о землю, очухался, когда уже все закончилось.
В Дибровском лесу на берегу Волчьей заседал штаб — разбирали налет.
— Как оповещение прошло?
— Добре, Нестор, — грыз травнику Голик. — Лучше всех хлопчики молодые справились, они шустрые.
— Молодые — это как?
— Лет по шестнадцать-семнадцать. Глазастые, не устают.
— Надежные?
— Пока ни один не провалил задание и не проболтался.
— Это хорошо, вы самых лучших проверьте и в подпольную работу включайте.
Голик и Задов снисходительно переглянулись и уставились на меня, излучая смесь иронии и добродушия: не учи ученых.
— Ладно, ладно, не таращьтесь, что старшие?
— У дидков и дядек работы полно и отговорок полна кишеня, — проворчал Задов.
— Ну да, — ухмыльнулся Вдовиченко. — Как зерно дармовое разбирать, так всю работу позабыли.
— Зато мы весь эшелон без следа разобрали, а то бы спалили, — возразил Белаш.
Члены штаба, кто из крестьян, аж всхлипнули — непредставимое дело своими руками хлеб жечь, а ведь пришлось бы.
Разобрали весь процесс — от сигналов сбора, места для засад, расположения пулеметчиков и вплоть до кузнецов из трех разных сел. Там отковали наддергиватели и лапчатые ломы, которыми Лютый со товарищи повытаскивали костыли из шпал. А нет костылей — рельс от давящей на него центробежной силы поезда заваливается набок, а следом и сам поезд. Все просто, никакого динамита не нужно.
— Какие планы, Виктор?
— Думаю, Пашкевича окоротить надо.
— Почему его, а не Милашевского, к примеру?
И Пашкевич, и Милашевский владели многими сотнями, если не тысячами десятин и вернулись на австро-германских и гетманских штыках.
— Так Милашевский все больше уговорами действует, а Пашкевич лютует. Коммунаров велел пороть, пока имущество не вернут.
Вдовиченко недовольно засопел, а Белаш продолжил:
— Кто не выдержал, сеялки-веялки вернули, а вот троих насмерть батогами забили.
— И что, не боится, что ему красного петуха пустят?
— Так у него целый отряд варты стоит, почитай, рота без малого, человек семьдесят.
— Значит, займемся Пашкевичем.
Голик кивнул и сразу же поднялся с травы — выслать разведчиков, опросить наших людей в селе и в поместье. Белаш занялся уведомлением боевых групп о времени и месте сбора, командирах и паролях. Вдовиченко с Лютым отправились перебирать наши запасы гетманской и австрийской формы, но тут вышла неожиданность — хлопцы наши в среднем покрупней австрияков, много комплектов не подошло.
— Тут рядом еврейская колония есть, — посоветовал Задов.
— Не понял, как это поможет?
— Да чтоб среди евреев портных не сыскалось? Об заклад готов биться, за сутки все перелицуют.
— Тогда ты и займись, только тихесенько.
— Само собой, — оскалил зубы Лева, прекрасно представляя, каково это кататься по губернии с возом снятой с убитых формы.
Информаторы и доглядчики подтвердили наличие отряда варты и двух десятков вооруженных людей гражданского сословия в поместье. А еще они притащили розыскную листовку, обещавшую за поимку «злочынця та розбийныка Махно» кучу гетманских фантиков-карбованцев.
Но все больше дивились не на сумму награды, а на мои приметы.
— Зростання малого, двох аршын та трьох вершкив, — читал Белаш.
Я с грехом пополам перевел на привычные меры — сто пятьдесят шесть или семь сантиметров.
— Не, врут, — заметил Вдовиченко. — Ты вырос, еще Вертельник говорил.
И точно, во мне уже было никак не меньше метра семидесяти пяти.
— … слегка горбат, узкоплчеч, руки длинные, телосложение среднее, — продолжил Белаш, скептически оглядел меня и заключил: — Точно врут.
Руки у меня вряд ли укоротились, но я-то сам вытянулся, вот и пропала длиннорукость. И узкоплечесть с телосложением туда же — подкачался за год с лишним работ, тренировок и верховой езды.
— Это из дела, что на меня в Екатеринославской тюрьме завели. Читай, что там еще?
— Глаза светло-карие, волосы темно-русые, усы и борода русые, шрам на левой щеке…
  
Я невольно потрогал щеку — а где шрам? Куда он делся?
— Ты колы з каторгы повернувся, шрам був! — припечатал Лютый.
Потом внимательно меня еще раз осмотрел, прикинул рост и вдруг заржал:
— Та ты чаклун! Характернык!