Приазовье (СИ)

На степном проселке верстах в десяти от Чаплино съезжали на обочину телеги.
Много телег — как бы не полсотни.
Мужики спрыгивали на землю, потягивались, разминаясь после дороги, осматривали лошадей и повозки, все ли в порядке. Убедившись, что все путем, приматывали поводья к передкам и оглоблям, надевали лошадям торбы с овсом, сходились кучками подымить и поговорить.
Солидный дядька с пышными черными усами повернулся к соседу:
  
— Гэй, Мирон, не знаешь, чого нас позвали?
Спрошенный, долговязый и полуседой, залез в карман подвернутых до середины икр штанов, выудил кисет и, сворачивая козью ножку из газеты, немногословно буркнул:
— Ни.
— Сказалы буты, лопаты та мишкы взяты, — подошел суетливый мужичок, все время поправляя то шляпу, то штаны, то ворот рубахи.
— Це мы, Опанас, и без тебя знаем.
Черноусый тоже скрутил цигарку, молча затянулся злым самосадом, выпустил дымок. Ржанула лошадь, переступила рыжими ногами, дернув телегу.
— А ну, не балуй! — осадил ее долговязый Мирон.
Суетливый снова забормотал, топоча босыми ногами теплую дорожную пыль:
— Що ж так не вчасно, лито, найгарячиша робота! А мы тут стоимо, чекаемо невидомо чого…
Черноусый пожал плечами:
— Серьезные люди просили, надо уважить.
— Це само собою, але хотилося б розумиты…
Мимо пробегал молодой хлопец, посланец тех самых «серьезных людей»:
— Скоро все поймете, дядьки! Немножко подождать осталось!
— А чого ж не одразу сказаты? — не удержался и бросил ему вслед Опанас.
Но хлопца и след простыл — он бежал вдоль телег дальше, подбадривая собравшихся.
— Смотри-ка, — черноусый ткнул в сторону Чаплино.
Далеко-далеко, где железная дорога делала первый поворот, поднимался едва заметный столб паровозного дыма.
— Что за поезд, — он поглядел на солнце и прикинул время. — Вне расписания, что ли?
— Хлиб вывозять, щоб им повылазыло! — сплюнул на обочину Опанас.
— У нас у Павловке выгребли усе пид рек-ви-зи-ции, — зло выговорил трудное слово Мирон, — до зернятка. Как до урожая дотянем, невидомо.
— Да сейчас-то ладно, греча поспеет, озимь, выдюжим. А вот если они так осенью?
Мужики посмурнели.
Немец, хоть он и австриец, сила обстоятельная и непреклонная, кое-кому довелось уже отведать батогов, когда попытались воспротивиться и не отдать назначенное уездным старостой по разнарядке.
Ветерок донес издалека посвист поезда.
— Ходко идет, почитай, как курьерский, — опустил руку от глаз черноусый.
— Торопятся, — буркнул Мирон, — щоб им повылазило.
За поездом, кроме мужиков, наблюдали и мы, сотня бойцов при двух взятых в Покровском австрийских пулеметах «шварцлозе» и пяти «люйсах», лежа в узкой полоске нечастых кустов, метрах в ста от крутого поворота железной дороги.
Хлопцы нервно чесались, проверяли винтовки, но закуривать остерегались — лично обещал за курение в засаде отвинтить голову и сказать, что так и было. Меня тоже потряхивало, и я уже в пятый или шестой раз докопался к Лютому:
— Все выдернули, точно?
Сидор только тяжело вздохнул, уткнулся носом в землю и тихонечко завыл.
— Все, все, я проверил, — вступился Белаш. — На двести шагов ни одного костыля, выдернули и рядом положили.
Но меня все равно не отпускало:
— Надо было на триста, вдруг не хватит…
— Уймись, Нестор. Липский говорил, что и ста шагов за глаза.
Паровоз выкатил состав на последний прямой участок перед поворотом, свистнул еще раз и наддал ходу. Лютый зачарованно привстал на руках…
— Да ляг ты! — неожиданно треснул его по спине Белаш. — Не торчи башкой!
Лютый обиженно завозился, укладываясь в траве.
Вот паровоз в густых усах пара вошел в поворот…
Первый вагон миновал воткнутую вешку…
Второй…
Третий…
Черт, неужели не сработает???
Я чуть было не врезал с досады по земле кулаком, но тут паровоз накренился… Вагоны медленно и величественно клонились на бок, сильнее, сильнее — и завалились.
С жутким грохотом слетел под невысокий откос паровоз, три первых вагона упали на бок и скользили по инерции. Трещали доски, визжало железо, звонко лопнула сцепка, гнусно скрежетал тормоз.
Заорали на немецком и еще вроде бы на каком-то славянском языке, с площадок на нашу, безопасную от падения сторону, прыгали уцелевшие солдаты в серых швейковских кепках.
Я зачарованно наблюдал за процессом и едва не проворонил момент, но вовремя очухался и заорал:
— Огонь!
Взревели станкачи, бахнул первый винтовочный залп. Еще несколько пулеметных строчек — и все.
За версту от побоища, с другой стороны путей, возчики, сбившиеся в одну большую кучу, при первых выстрелах вздрогнули, но тут же присели — и не зря, над головами засвистели шальные пули.
— Ложись, братцы, ложись! — заполошно проорал черноусый. — Не дай бог зацепит!
— Так лошичка! — застонал Мирон. — Вдруг убьют!
— А так тебя, дурака, убьют! — черноусый успел ухватить долговязого и затащил под телегу.
Стрельба быстро стихла, но возчики еще долго боялись высунутся, наконец, помаленьку выбрались и прислушались. Последним вылез суетливый Опанас:
— Я чоловик хоробрый, та даремно жывот покладаты не люблю. От и припав до земли та чекав, що дали буде. Ледве чого, я б на животи до самого Ялдырова хутора б поповз.
Но заслышав дробный и быстро приближающийся стук копыт, чуть было не залез обратно — от поворота дороги во весь опор мчался всадник.
— Кто там верхи бегит?
Но конник, не похожий ни на австрийца, ни на вартового, осадил коня у первой телеги и заорал:
— Э-ге-гей! Давайте швыдко!
Вдоль телег побежал давешний хлопец:
— Давайте, дядьки, не спите, гоните к железке!
— Навищо, бисов сын? — рявкнул долговязый Мирон.
И всадник, и хлопец аж обмерли и посмотрели на него, как на последнего дурака:
— Там хлиб! Батько Махно наказав усе зерно забраты!
— Хлеб? — загомонили возчики. — Чув, Мирон? Хлиб! Тамо зерно! Погоняй!
Мужики отвязывали поводья, тянули ржущих лошадей, разворачивая повозки, вскакивали в них на ходу. Впереди всех, по-тавричански стоя в телеге, нахлестывал пару коней Опанас.
С грохотом колес, со свистом и криками поднятая туча пыли приближалась к нам и к сошедшему с рельс поезду, к его лежавшим на боку и оставшихся стоять вагонам.
У паровоза кочегар бинтовал разорванным на полосы исподним голову обалдевшему машинисту, поглядывая на безжизненно застывшее в пяти шагах тело помощника — его при падении выбросило из тендера и убило при ударе об землю.
Бойцы обдирали трофеи — мы перестреляли четыре десятка сопровождающих, не дав им сообразить и как следует выстроить оборону. Даже успей австрияки залечь, «манлихеры» против семи пулеметов не вытянули бы.
Я прошелся вдоль состава, разглядывая разбитые и целые вагоны, россыпи золотого зерна и разбросанные тут и там тела. Наклонился, подобрал кепи, которое мои давние друзья-реконструкторы называли «гансовкой», ковырнул пальцем латунную кокарду с буквами FJI. Странно, дедунюшка Франц-Иосиф уже года полтора как помер, а кокарды до сих пор не сменили. Хотя у Кайзеровской и Королевской армии наверняка хватало забот поважнее.
Солдат лежал, неестественно вывернув руки, как брошенная и сломанная деревянная игрушка. Две дырки на спине и отстреленная погонная пуговица — резануло пулеметом. Вспомнил рассказы Гашека про австрийскую форму, посмотрел вплотную — точно, на правом плече под погоном валик, чтобы ружейный ремень не соскальзывал, а левый погон раза в два длиннее привычного, чтобы при необходимости пристегивать шинельную скатку. Разумно, да повстанцам такое без надобности — это в строю на параде важно, чтобы все под одним углом, а нам до парадов еще дожить надо.
  
Когда я проходил мимо, машинист поднял бинтованную голову и горько спросил:
— Что ж вы, люди, робите? Миколу убили, добрый хлопец был, жениться думал…
В груди защемило. Попутные жертвы неизбежны, но такое хорошо осознавать издалека, в тиши кабинетов, а не вот так, лицом к лицу с горем.