Приазовье (СИ)
Немцы активно устанавливали собственные порядки — разогнали Советскую республику Тавриды, вышибли красногвардейцев из Таганрога и вообще отвесили по щщам «фронту» товарища Антонова, отчего установилась демаркационная линия, а повдоль нее — нейтральная зона, где стороны не держали войска.
Донская советская республика тоже закончилась: отряд Дроздовского, несмотря на потерю броневика в бою с нами, взял Ростов, а чуть позже и Новочеркасск, совместно с казачьими отрядами генерала Краснова.
На Украине же скопилось изрядно польских войск, целый «2-й корпус», что изрядно нервировало немцев, тем более, что восемь тысяч хорошо вооруженных поляков застряли под Каневым, всего километрах в ста от Киева. Немцам пришлось в середине мая устраивать настоящее сражение, с приличными потерями, но результата они добились — часть корпуса рассадили по лагерям военнопленных, часть рассеялась.
Увидев, что немцы без малого получили по сусалам, возбудились украинские эсеры, и в начале июня полыхнуло в соседнем с Каневским уезде.
— Они два немецких отряда разбили и Звенигородку взяли! — размахивал руками Задов. — А мы сидим, как мыши под веником!
В яме, под навесом из веток, трещал костерок, на огне булькал здоровенный медный чайник, а штаб обсуждал перспективы.
— А сколько там немцев было? Рота? — скептически возразил Вдовиченко. — Роту разбить не так уж и сложно. А у нас в Покровском две роты, да в Чаплино еще три, за час на подмогу доберутся.
— Не знаю пока, — сбавил обороты Лева. — Только немцы в Синельникове троих повесили!
— И в Волновахе семерых, — зло добавил Голик. — Еще таблички повесили на грудь «Разбойники».
Я сжал зубы — похоже, это у немцев врожденное, и это пока цветочки, ягодки лет через двадцать могут быть.
— За что повесили?
— По-разному. У кого помещичье нашли или оружие, кто зерно сдавать отказался, двое отстреливались, их прямо ранеными на виселицу и наладили. А мы, Нестор, все прятаться будем?
— Нет, не будем. Правы хлопцы, пора. Немцы уже реквизициями занялись, хлеб собирают для отправки в Германию.
Прикинули, посчитали — сил маловато, даже если собрать всех залегших на дно из соседних сел. Но если взять внезапно, да еще с люйсами… Заспешили посыльные из Великомихайловки в Христофоровку и Бойковское, в Гавриловку и Подгавриловку, в Новониколаевку и Григоровку, — бойцов из собственно Покровского решили не привлекать, чтобы не подставить под карательную ответку. Очень долго планировали отход — коли не поляжем все в бою, то трофеев будет выше крыши, их надо вывезти и спрятать.
Малые группы по пять-шесть человек поехали на возах и тачанках по соседним волостям, подальше от нашей лежки, добывать форму вартовых. С того времени гетманцы меньше чем вдесятером в патрули не ездили — побаивались. И ходить поодиночке стало опасно: дадут по башке, очухаешься потом в лучшем случае без шаровар и в канаве. Даже в шинках нужно было оглядываться — напоят и разденут. Или того проще, здоровые Вертельник и Задов пролетарскими кулаками в нокаут отправляли с одного удара, а потом с повязанным вартовым можно и поговорить спокойно.
— Это что, форма? — разглядывал я ворох царского обмундирования.
— Так вот же, — ткнул Голик в криво вырезанный из сукна трезубец, пришитый к рукаву.
— И вот, — Задов показал мятую фуражку с таким же знаком.
На всю кучу одежды нашлись только две настоящие кокарды со штампованным трезубцем.
— Говорили, что к августу новую форму пошьют, — как бы оправдывался Голик, — синюю с золотым галуном.
— Ничего, обойдемся пока без галуна, нам же легче.
В ярмарочный день в Покровское народу валило как бы не вдвое больше, чем обычно — гнали скот, несли курей и уток, погоняли медлительных волов тянущих возы с товаром. В половине повозок под сеном, корзинами, тряпьем, клетками с живностью лежали винтовки и пулеметы.
Пообвыкшиеся австрийцы деловито вышагивали по базару, надменно оглядывая толпы народа, мешанину картузов, соломенных шляп, папах и цветастых женских платков. Интенданты торговались, скупая птицу, свиней и коров для ротных кухонь, расплачивались гетманскими гривнами. Бумажки эти, с невообразимой быстротой отпечатанные, живо напомнили мне «купоны», «зайчики», «карбованцы» и прочую экзотику девяностых. Взял посмотреть — почти фантик, на плохой бумаге, почти без защиты, тусклыми красками.
— Да-а… есть у меня один знакомый по Бутырке, он такое за полчаса нарисует, не отличишь.
— А що, думаеш, не малюють? — гыгыкнул Лютый.
— Думаю, что вестей от хлопцев из Григоровки и Бойковского нет.
По плану они должны перекрыть железнодорожные пути из Чаплино и Гуляй-Поля, чтобы сюда, в Покровское, на станцию Мечетная не примчался вдруг эшелон с подмогой. Пока мы разворачивались, расставляли лучших стрелков и подгоняли возы с пулеметами в нужные точки, австрияки протопали с выгона в занятую ими под казарму школу.
— Обед у них, все там будут, — сощурил глаз Задов.
На площадь въезжали запоздалые фургоны из Новониколаевки, с них спрыгивали бабы и девчата, и я не сразу сообразил, что все они на голову выше баб и девчат из других сел. А еще все в платках, повязаных будто бы от степной пыли — одни глаза видны.
— Ану, пишов! — щелкнула за углом плетка, в базарную суету втянулась совсем чужеродная колонна: человек тридцать мужиков со связанными за спиной руками под охраной десятка всадников-вартовых.
Арестантов усадили у церкви, старший над конвоем спрыгнул с коня и пробежал в бывший участок, откуда через минуты три вернулся уже в сопровождении наказного. Австрийцы тоже подтянулись поглазеть на пойманных, следом зеваки и новониколаевские бабы.
Все в сборе, только вестей от «железнодорожников» так и нет.
— Что будем делать? — слегка толкнул меня в бок Белаш, тиская в кармане наган.
Я закусил губу — рискнуть или нет? Если ждать, то в любую минуту «баб» могут разоблачить, и так уже сколько времени прошло.
В принципе, группа Вертельника должна по сигналу захватить станцию и телеграф на ней, чтобы никто не успел поднять тревогу. Если выгорит, то блокировать пути особого смысла нет. У Бориса четыре пулемета и два десятка бойцов, должен справится.
— Лютый, свисти!
Сидор вложил четыре пальца в рот и свистнул так, что с колокольни с возмущенными криками сорвалась стая птиц, обдав скопившихся пометом. Внезапно это оказалось нам на руку: австрийцы уставились в небо, проклиная крылатых тварей на все лады.
Арестанты внезапно скинули веревки и выхватили штыки.
Патрульных, закупщиков и вартовых перекололи почти без шума.
Один только выстрел, но его хватило, чтобы в школе закричали и забегали.
Шесть пулеметов хлестнули по окнам, бухнула первая граната.
Только австрияки воевали по несколько лет, успели опыта набраться и после неразберихи первых минут начали отвечать все уверенней.
Да только против десяти пулеметов даже две хорошо обученные роты не играют, вот и получился у нас пат: они в школе засели, а у нас штурмовать сил нет, побьют многих.
— Сидор!
— Га?
— Запали возы с сеном, двинь к ним под окна!
— А застрягнуть? Ворота вузьки.
— Черт… Тогда возьми десяток хлопцев, подберитесь под стены, закиньте внутрь гранаты.
— Мало их…
— Да хоть горящую солому! Выкурить их оттуда!
— Ага, зробимо.
— Нестор! — крикнул через две телеги Голик. — Хлопец с Бойковского прискакал! Там все добре!
Ну хоть это хорошо.
Минут пять перестрелка затихала, пока Лютый с ребятами под телегами и меж повозками подбирался к школе, полз вдоль заборчика и, наконец, оказался под окном.
И пошла потеха!
Грохнули две гранаты. Огненный пучок влетел в окно, следом второй, третий…
С площади мы видели, как внутри вскакивали солдаты, и по ним тут же били наши стрелки.
Через полчаса, когда до нас успел добраться и посланец из Григоровки, австрийцы выкинули белый флаг.
Вали кулем, потом разберем!
Июнь 1917, Екатеринославская губерния