Приазовье (СИ)

— Да какой я колдун, — отмахнулся я, а потом подумал, что такие слухи не повредят, одни побоятся с колдуном связываться, другие, наоборот, быстрей вольются в наши отряды.
… К поместью Пашкевича двигался небольшой отряд — впереди обер-лейтенант и фельдфебель верхами, за ними два взвода австрийской пехоты и поодаль, глотая поднятую европейцами пыль, человек тридцать вартовых. Замыкали колонну десяток пленных и две телеги с наваленными мешками.
  
— А що, Несторе, ты й по-нимецькому можеш? — спросил, подъехав к офицеру фельдфебель.
Знания мои, кроме общего для мужчин моего возраста минимума «их бин больной», «хальт, цурюк», «гитлер капут» и «хенде хох», усилил еще и некоторый практикум из девяностых-нулевых, когда мы общались с немецкими профсоюзниками и даже затевали совместные проекты. Не беглый хохдойч, разумеется, но с грехом пополам разобрать, что мне говорят, и сказать в ответ пару-тройку фраз я мог.
— Немножко.
— Теж на каторги вывчыв?
— Ага, и еще английский.
— Ну, точно характернык! — развеселился Лютый.
— Цыц, скаженный! — прошипел я сквозь зубы. — Голос умерь, мы уже близко, услышат.
Солнце садилось, накатывали лиловые южные сумерки, с другой стороны к поместью, обмотав тряпками и подвязав все, что могло звякнуть, грюкнуть и стукнуть, подбирались несколько групп во главе с Вертельником.
Стоявшие в воротах широкого двора усадьбы два вартовых, когда колонна появилась из-за поворота, засуетились, а потом один добежал до флигеля, и к ним на подмогу выскочил еще десяток стражников во главе со старшим.
Колонна все так же неторопливо приближалась. Когда до ворот оставалось метров двадцать, офицер развернулся в седле и поманил кого-то из шедших сзади затянутой в перчатку рукой:
— Хиа! Ком цу мир!
Из хвоста грузно прибежал наказной, придерживая винтовку:
— Що накажете, пане обер-лейтенанте?
— Ауфштейн! Э-э-э… варта! Шнелле!
— Пан офицер наказав швыдко вышыкуватыся!
Пока вартовые бегали в служивший им казармой флигель выгонять остальных на построение, колонна втянулась во двор, телеги стали рядком, а пленных усадили на землю.
— Це хто? — указал на них старший.
— Бильшовыкы та анархисты, — наказной протянул ему кисет. — Прыгощайтеся, дуже гарный тютюн.
Вартовые выстроились в четыре шеренги, недоуменно поглядывая на лениво скидывавших ранцы австрияков и оставшегося в седле командира. Сумерки заметно сгустились и не давали разглядеть их подробнее.
От неудачного толчка два мешка на телеге завозились и захрюкали.
— Що, поросята теж полонени?
— Аякже, сьогодни ввечери у витрату пустимо.
— Га-га-га! — захохотал старший и тут же умер от выстрела в сердце.
Слетели холстины с пулеметов, два ствола в упор врезали по строю, а пришедшие добавили из винтовок.
— В дом! — закричал офицер, спрыгнув с лошади.
«Пленные» уже бежали в двери, держа по револьверу в каждой руке.
Треснули от пуль и зазвенели осколками стекла, выскакивавших в окна встречали огнем из «манлихеров».
— Кто с оружием — смерть!
С задов усадьбы тоже раздалась пальба — вовремя подошел Вдовиченко.
Все закончилось минут за десять, я прошелся по разгромленным комнатам усадьбы, болезненно кривясь при виде простреленного пианино, разбитых ваз или продырявленных картин.
— Пашкевич где?
— Убили. Вздумал из браунинга отстреливаться.
— Нестор, там дети!
В дальней комнате тряслись от ужаса четыре дамы от двадцати до пятидесяти лет, обнимая выводок плачущих ребятишек и девчонок.
— Добрый вечер, пани, — элегантно козырнул обер-лейтенант. — Не волнуйтесь, мы бойцы Нестора Махно, с женщинами и детьми не воюем.
На дворе бахнул запоздалый выстрел, все вздрогнули.
— Что там?
— Один удрать хотел!
Оставшуюся в поместье прислугу или гостей, в общем, всех, кто без оружия и не оказывал сопротивления, загнали в ту же комнату.
— Слушайте внимательно и не говорите потом, что не слышали, — обратился я к ним. — Сидите тут до рассвета, никуда не выходите.
Несколько человек бросили быстрые взгляды на старшую даму — видимо, хозяйку.
— Мадам Пашкевич, если не ошибаюсь?
Она судорожно кивнула.
— Не усугубляйте свое положение. Проследите за тем, чтобы все оставались в доме до рассвета. Если кто, не дай бог, выскочит раньше, мы спалим все имение. Ясно?
Хозяйка затрясла подбородком, из задних рядов донесся сдавленный всхлип.
— Хлопцы, форму, оружие и ценности в телеги! Быстро!
Вот так и пошло-поехало — за первой акцией второй, за второй третья, четвертая, пятая…
— Бить оккупантов и гетманцев! Каждый день! — надрывал я глотку на сборе очередного отряда. — Нельзя только в плавнях да лесах прятаться, найдут, обложат и выкурят! Надо бить постоянно, пусть помалу, ударил, отошел и через день-два снова ударил! Наша сила в том, чтобы они не знали, откуда будет следующий удар! Чтоб дергались, чтоб ночью при любом звуке вскакивали!
По всей Екатеринославщине и соседним уездам Таврической и Харьковской губерний действовали наши отряды. Голик и Задов активировали оставленные на залегание ячейки, они добывали информацию, где и когда можно устроить налет или засаду, вот и гремели выстрелы. И каждый раз с выдумкой, с подковыркой — где в нищих переоденутся, где свадебным поездом прикинутся, а то остановят в степи паровоз с вагонами, высадят пассажиров, а сами с пулеметами въедут на станцию и разнесут ее.
Австрийцы задергались, заперлись в гарнизонах и даже на базары высылали патрули не меньше взвода, да еще с пулеметом — боялись. Гетманские вартовые метались, каждый день теряя людей, их начальство бушевало и требовало изловить меня.
Злость срывали на селянах — лупили батогами, хватали и увозили в тюрьмы, а то и просто стреляли на месте. По любому, самому пустячному подозрению, могли наложить безумные штрафы, а коли не заплатить — секли, отбирали хлеб и живность, выдавая издевательские расписки.
Не помогало.
Вопреки конвульсиям власти, селяне стискивали зубы — еще бы, помещики отнимали землю! А есть ли обида страшнее, чем забрать у крестьянина землю? И неважно, что ее в ходе «черного передела» отобрали у помещиков, народное море твердо считало землю — своей!
К нам потекли люди — дай оружие! дай патроны!
Большую часть приходилось оставлять по селам и хуторам, чтобы не лишать наши отряды, передвигавшиеся верхом или на повозках, мобильности. Сегодня мы ударили у Павлограда, завтра — под Великой Новоселкой, послезавтра — рядом с Ореховым. Гремели выстрелы у Лозовой, Токмака, Волновахи…
Голик и Задов сбивались с ног, формируя из добровольцев сети оповещения и поддержки — все, кого мы не взяли, становились нашими глазами и ушами, они прятали наши повозки и оружие, выхаживали раненых, собирали еду и фураж, меняли лошадей. Везде нас ждал теплый прием и свои люди.
По широкому полю по ровному шли в колесном громе семь тачанок. Возницы правили, стараясь идти ровной линией, не вырываясь вперед и не отставая. За ними, двумя такими же ровными шеренгами скакали всадники, человек пятьдесят, отплевываясь от пыли и поминая Нестора, незнамо зачем придумавшего такую забаву.
Со средней тачанки пронзительно, так, что его в стуке колес расслышали все, засвистал Лютый, прокричали команду отделенные, шеренги разделились надвое и завернули направо и налево, открывая фронт тачанок. Лютый свистнул еще раз, тачанки развернулись, всадники снова построились перед ними и повторили маневр. А потом еще раз, и еще…
— Ну вот что тебе эти скачки дались? — Белаш снял фуражку, чтобы стереть пот со лба, на котором четко нарисовалась полоса: снизу пыль, сверху чисто.
  
— Тяжело в ученье, легко в бою.
Подъехал Вдовиченко на кобыле:
— Да какое это ученье, где тут бой?
— Кто у нас столярничать умеет? — озадачил я товарищей вместо того чтобы вступать в спор.
Они подумали, кликнули еще несколько человек, и у нас набралось как раз семеро столяров и плотников.