Фармазон (СИ)

Городовой споткнулся. Занесенная рука с зажатой перчаткой нелепо зависла в воздухе.
— Ах ты ж дрянь… — выдохнул генерал, сжимая набалдашник трости до побелевших костяшек.
Вперед спешно выступил священник.
— Остыньте, Алексей Кузьмич! — протоиерей вскинул руки, отгораживая меня от городового. — Не марайте руки о сию скверну!
Священник брезгливо перекрестил меня, словно отгоняя нечистую силу, и сурово сдвинул брови:
  
— А ты, отрок, читай «Отче наш» сто раз. Дабы усмирить бесовскую гордыню! И пока не прочтешь — не смей поднимать очей!
Я послушно опустил взгляд на свои ботинки. Чуть ссутулил плечи и начал монотонно бубнить себе под нос:
— Отче наш, иже еси на небесех…
Губы прилежно шевелились, выдавая текст, но, если бы святой отец заглянул мне в лицо, он бы отшатнулся. Там не было ни капли раскаяния.
Давай, Зембицкий. Закрывай сделку.
Спустя пять минут тяжелая дубовая дверь наконец-то скрипнула, прервав мое монотонное чтение молитвы. Первыми на пороге появились врачи, а следом за ним шаркая растоптанными ботинками, целая толпа замотанных во фланель сирот. В авангарде ковылял Яська. Из-за плотных комков ваты за щеками его лицо приобрело гротескную квадратную форму. Малец страшно пускал густую слюну — глотать с такой конструкцией во рту ему было физически больно.
Зембицкий едва заметно усмехнулся, глядя прямо мне в глаза, а потом указал на Яську рукой.
— А ну, покажи господам проверяющим, как тебе недужится.
И тут Яська показал.
Пацан сделал неуклюжий выпад и протянул обе руки прямо к расшитому золотом мундиру попятившегося генерал. Из-за природной шепелявости и ваты его речь превратилась в жуткое, влажное бульканье.
— Дяденька генелал… — жалобно и зловеще промычал Яська, надувая слюнявые пузыри. — Позалейте силотку… У меня тут… салики надулись…
Он неловко ткнул пальцем в свою перебинтованную шею, а затем скорчил мученическую гримасу:
— И в штанисках тозе как-то… тянет и голит…
Я тут же прикусил губу, чтобы не заржать в голос. Яська переигрывал фантастически, на грани фола.
Но для одуревшей от страха комиссии это прозвучало как смертный приговор. Сработало безотказно. Генерал рефлекторно прикрыл пах обеими руками, издал сдавленный горловой хрип и отпрыгнул от тянущегося к нему ребенка, словно от прокаженного.
Городовой врач, честно отрабатывая вложенную в карман купюру, поспешно с мрачным, холодным профессионализмом добил комиссию:
— Слышали симптоматику, ваше превосходительство? Осложнение в нижнюю часть пошло. Орхит-с. Самая заразная и тяжелая стадия для окружающих мужчин.
После этой фразы чиновников окончательно сдуло с крыльца ураганным ветром. Городовой чуть не сбил с ног господина в цивильном. Священник забормотал молитвы втрое быстрее меня, пятясь по обледенелой брусчатке. Генерал, забыв про больные суставы, ретировался следом, не отнимая рук от причинного места.
Комиссия ввалилась в экипажи, спасаясь от невидимой заразы. Колеса заскрежетали по обледенелой брусчатке, унося проверяющих прочь. Кованые ворота с тяжелым лязгом захлопнулись.
Двор мгновенно выдохнул. Дети с гоготом сдирали фланелевые тряпки, смачно выплевывая на снег мокрые комки ваты. Яська до хруста растер покрасневшие скулы, морщась от стянутой кожи.
Я вытянул из кармана ассигнацию. Зембицкий перехватил полтинник двумя пальцами, пряча гонорар в недра пальто.
— Это была интересная постановка, — ухмыльнулся он мне, приподнял цилиндр, коротко кивнул и неспешно зашагал к калитке, а следом и его коллега
Едва чужие скрылись из виду, Владимира Феофилактовича покинули последние силы. Словно выдернули стержень. Учитель осел прямо на обледенелые ступени крыльца, сжавшись в комок. Тонкие пальцы вцепились в волосы. Из дверей выскочил Костя, бросился к директору, пытаясь поднять его за локти. Рядом переминался Ипатыч. Дворник растерянно теребил шапку, не зная, куда деть огромные руки.
Я подошел к учителю. Отстранил суетящегося студента и жестко, без злобы взял Феофилактовича за плечо. Сдавил сукно сюртука, заставляя поднять голову.
— Чего расклеились, Феофилактович? Отбились же.
Он посмотрел на меня убитым, потухшим взглядом. Глаза за стеклами очков покраснели.
— Конец, Сеня… — выдохнул директор. — Карантин — отсрочка. Через две недели они вернутся. Вышвырнут детей на мороз. Ничего нас не спасет. А за подлог… каторга.
Я вздохнул. Лицо окаменело.
— Неправы вы, Владимир Феофилактович, — ровным тоном отрезал я, выпуская его плечо. — У нас есть целых две недели. А там, где эти господа учились, я преподавал.
Я выпрямился, отвернувшись от раздавленного директора. Посмотрел на дворника.
— Ипатыч.
Тот вздрогнул, перестав мять шапку.
— А навигация сейчас как? Судоходство из порта еще ходит?
Он озадаченно заморгал, не поспевая за скачком моих мыслей.
— Дык… ходит покуда. До ледостава время терпит.
Я перевел взгляд на глухие кованые ворота, за которыми скрылась комиссия. Прищурился, просчитывая новую партию.
— Может, устроить нашему генералу круиз в Антарктиду? — задумчиво пробормотал я себе под нос.
  
Глава 10
 
Я выпрямился, отвернувшись от раздавленного директора. Посмотрел на Ипатыча, который все еще растерянно мял шапку у ворот.
— Запирай ворота. И про баньку не забудь, — бросил я ему. Затем повернулся к учителю. — Поднимайтесь, Владимир Феофилактович. Идемте в дом. Не хватало еще заболеть.
Костя подхватил директора под локоть, помогая встать. Мы гуськом потянулись в здание, оставляя двор позади, в коридоре к нам присоединилась Анна Петровна.
В кабинете стояла промозглая сырость. Я сразу направился к небольшой изразцовой печи в углу. Распахнул чугунную дверцу, закинул березовые поленья поверх скомканных газет и чиркнул спичкой. Огонь неохотно лизнул бумагу, затем весело затрещал, вгрызаясь в сухое дерево. Тепло начало вытеснять стылый холод.
Костя осторожно усадил Владимира Феофилактовича в глубокое кресло. Директор выглядел так, словно из него вытянули все жилы.
Анна Петровна застыла у окна. Главная надзирательница девичьего отделения неодобрительно поджимала тонкие губы.
— Это я виноват… — глухо произнес Феофилактович, глядя в пол пустыми глазами. — Моя глупость. Я ведь сам его сюда зазвал, когда все рушилось, и думал, что удастся найти новых благотворителей и сохранить приют. Думал, боевой генерал, человек чести… Затащил его сюда, умолял о пожертвованиях. А он оскорбился. Сказал, что я развел тут рассадник порока и нищенства.
— Перестаньте посыпать голову пеплом, — ровно ответил я, подходя к столу. — Что сделано, то сделано.
Я уселся напротив.
— Карантин нас вечно прикрывать не будет. Закрыть нас могут. Опечатать двери, повесить замки. А вот вышвырнуть полноценно на улицу — кишка тонка.
— Почему? — Костя подался вперед. Студент ловил каждое мое слово.
— Потому что здание принадлежит не городу и не империи. — Я откинулся на спинку стула, перебирая в уме наши прошлые разговоры с Феофилактовичем. — Это собственность наследников князя Шаховского. Наследники живут за границей. Опечатать частную собственность аристократов без судебного решения? Зарубину по рукам дадут, он все-таки в отставке, а у остальной комиссии полномочий таких нет. Нам нужен зубастый законник. Но, прежде чем нанимать, нужно самим бумагой прикрыться.
Я посмотрел на учителя.
— Вы сейчас кто по штатному расписанию, Владимир Феофилактович? Старший учитель. А вы, Анна Петровна? Надзирательница. Управляющий сбежал, попечители испарились. С юридической точки зрения приют обезглавлен. Безвластие. Если придет бумага из суда или полиции, кто ее имеет право принять? Никто.
  
— И что вы предлагаете? — сухо поинтересовалась Анна Петровна, переступив с ноги на ногу.
— Взять власть в свои руки. Официально. — Я постучал костяшками пальцев по дубовой столешнице. — Прямо сейчас Костя садится и пишет протокол экстренного педагогического совета. Текст следующий: «В связи с позорным бегством бывшего руководства и полным отсутствием указаний от попечителей, совет берет ответственность за жизни сирот на себя». Вы, Владимир Феофилактович, назначаетесь исполняющим обязанности директора. Вы, Анна Петровна, — полноправной начальницей женского отделения, Костя и Варвара учителями по своим направлениям, а меня поставим помощником по хозяйственной части. Все распишутся.