Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет

Городская мифология существует на стыке больших мифологических систем и малой формы, она включает в себя слухи, исторические анекдоты, литературные цитаты и прямой пересказ литературных произведений, поверья, связанные с определенными локусами, в том числе и индустриальными (так называемый постфольклор), при этом очень часто такие малые формы строятся по принципам больших мифологических систем (такова, например, петербургская «наводненческая» мифология или легенды о «подмене» Петра Великого). Как бы мы ни относились к современному городскому фольклору (например, к рассказам о выкопанном городе), он позволяет человеку выстроить эмоциональные связи с теми пространством и временем, в которых тот живет: в каком-то смысле он помогает человеку преодолеть его экзистенциальное одиночество в большом городе и в ситуации исчезновения подлинно глубоких исторических смыслов. Но настоящий, преображающий миф возникает так, как это описано у Блока, — в пограничном состоянии бытия, в момент духовного перелома, на границе миров: «когда ты загнан и забит…», «когда под гробовой доскою…»
  
Петербург был основан именно в такой переломный момент русской истории, а его появление стало историческим чудом, совершенным всей Россией. Литературная традиция XVIII века, итог которой подвел Пушкин в оде Петербургу — «Медном всаднике» («Люблю тебя, Петра творенье…»), — свидетельствует именно о таком восприятии города современниками. Об этом говорит и образный строй памятника Петру на площади Декабристов. Духовный кризис и духовные искания петербургского периода русской истории вызвали к жизни грандиозные революционные события 1917 года, повлиявшие на весь ход мировой истории. И это тоже было в каком-то смысле чудом. И наконец, то самое сокровенное, что совершилось в Ленинграде, — это ленинградское чудо 1941–1944 годов. В 1942 году Анна Ахматова напишет:
 
 
 
И на колени все! — багровый хлынул свет.
 
Рядами стройными проходят ленинградцы,
 
Живые с мертвыми.
 
Для Бога мертвых нет [2].
 
 
 
Набережная реки Мойки. Современная фотография.
Лицензионный фотобанк СПб ГБУ «ГТИБ»
События такого исторического масштаба не могли не иметь каких-то глубинных оснований, и мифология Петербурга пытается их найти. Петербург — очень неудобный для жизни город. Очень холодный и очень каменный. До второй половины XIX века зелени в нем не хватало, а городские сады были изолированными островками внутри завоеванного у природы городского пространства (Летний сад, например, находится на острове). Само имя Петр означает «камень». Символ Петербурга, гранитные набережные, — грандиозный проект, начатый Екатериной: они сковывают свободное течение Невы, подчеркивая суровую, неземную красоту Петербурга, в основе которой — дисциплина и самопреодоление.
Но в этих гранитных набережных есть и нечто роковое. Существует предание, что фашисты видели в Ленинграде «каменного истукана, лишенного души». Если верить немецким оккультистам, каждые 700 лет «происходит удар Льда об Огонь». В 1242 году Тевтонский орден шел «свиным клином» против войск Александра Невского, а «спустя 700 лет началась блокада Ленинграда» [3]. Потомкам тевтонских рыцарей противостояли потомки Александра Невского, и все это происходило в эпоху монголо-татарского нашествия на Русь. С ближайшим родственником Александра Невского — владимирским князем Юрием Всеволодовичем — связано древнее предание о праведном городе, устоявшем под натиском врагов. Если верить либретто оперы Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии», князь Юрий построил Китеж как «пристанище благоутишное всем страждущим, алчущим, ищущим». Город покрывает фата Богородицы — светоносная риза, состоящая из воды и света. «Невидимый град открывается тем, кто не требует дерзостно… уже осуществившегося на земле чуда, но сам горит душою, и мыслью, и волей… как церковная свеча» [4]. Мне кажется, что «багровый свет», озарявший ленинградцев в 1942 году и увиденный Ахматовой, был светом того небесного града.
Книгу «Мифы Петербурга» я посвящаю Эдуарду Чучакину и Зое Софроновой — моим коллегам и близким друзьям, погибшим во время теракта на Крымском мосту 8 октября 2022 года.
 
В. Иванов
 
  
Глава 1. О чем молчат руны на Большой Морской? Север в мифологической предыстории Петербурга
 
 
 
 
Огромная подводная ступень,
 
Ведущая в Нептуновы владенья, —
 
Там стынет Скандинавия, как тень,
 
Вся — в ослепительном одном виденье.
 
 
 
Анна Ахматова. В Выборге
 
Среди городов с населением более миллиона человек Петербург — самый северный. Мифология города не могла не соотноситься с мифологическими системами, уже сложившимися у северных народов: финно-угров и скандинавов. «Допетровский Петербург» не мог не стать своего рода «питающим субстратом» городской мифологии, и мы убедимся, что уже в первые десятилетия его существования мифология местного населения стала переосмысляться и накладываться на новый городской ландшафт. Наиболее яркое визуальное выражение мифологические образы севера нашли в эпоху модерна. Неслучайно модерн в Петербурге называют северным: петербургская его версия куда больше связана с культурным и мифологическим полем Скандинавии — в противовес московскому модерну, который в большей степени ориентировался на наследие Древней Руси. «Я всегда смутно чувствовал особенное значение Финляндии для петербуржца и что сюда ездили додумать то, чего нельзя было додумать в Петербурге», — напишет Осип Мандельштам [5].
Что же за народы населяли территории, на которых возник Петербург? Этническая предыстория города хорошо изучена. Карельский перешеек, дельта и берега Невы, а также побережье Финского залива и Ладожского озера еще со времен Новгородской республики стали северо-западным фронтиром русского государства: в орбите Новгорода оказались жившие здесь народы финно-угорской языковой группы. К северу от современного Петербурга, на Карельском перешейке, жили карелы. К югу от Невы — водь и ижора. Русские летописи называли все финно-угорские народы севера чудью: это слово родственно слову «чужой» (а также «чудак»). В русском фольклоре есть представление о мифической чуди белоглазой, живущей на болотах и в диких лесах.
Выборгский замок. Литография Т. Форстена, 1848 г.
  
Finnish National Gallery Collection / Ateneum Art Museum
Стратегическими соперниками новгородцев на северо-западе были шведы. К востоку от современного Петербурга, на южном берегу Ладоги, еще за несколько веков до появления Новгорода находилась и древнейшая колония викингов — Альдейгьюборг (Старая Ладога), с которой связан летописный рассказ о призвании на Русь варягов и которая упомянута в скандинавских сагах. На рубеже XIII и XIV веков шведами во главе с маршалом Торгильсом Кнутссоном были заложены Выборгский замок и крепость Ландскрона («венец земли»). Последняя располагалась прямо напротив современного Смольного собора, в устье реки Охты, и просуществовала всего около двух лет, после чего была разрушена новгородцами и карелами. Для шведов эти земли тоже были фронтиром, и их колонизация воспринималась в терминах привнесения христианской веры, о чем говорят, например, такие строки шведской хроники начала XIV века: