Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет

Ощущение духовной пустоты имперского Петербурга было присуще не только Гоголю. За полгода до смерти, летом 1836 года, живя на каменноостровской даче, Пушкин напишет «Памятник» — стихотворение, которое подводило итог всему его творчеству.
  
 
 
 
Я памятник себе воздвиг нерукотворный,
 
К нему не зарастет народная тропа,
 
Вознесся выше он главою непокорной
 
Александрийского столпа.
 
Нет, весь я не умру — душа в заветной лире
 
Мой прах переживет и тленья убежит —
 
И славен буду я, доколь в подлунном мире
 
Жив будет хоть один пиит.
 
 
 
«Памятник нерукотворный», «душа в заветной лире» в нем противопоставляются Александрийскому столпу, под которым принято понимать одно из чудес света — маяк в египетской Александрии. Здесь, однако, возникает путаница. В чем смысл противопоставления души и маяка? У Горация, эпиграф из оды которого Пушкин берет к своим стихам, памятник «выше пирамид»… И почему маяк называется столпом, то есть колонной? Известно, что в корпусе текстов Пушкина маяк в Александрии называется не александрийским, а фаросским (он находился на острове Фарос), а столп употребляется в значении колонны. Возникает желание отождествить Александрийский столп с Александровской колонной на Дворцовой площади, однако этому как будто мешает русская грамматика: прилагательное «александрийский» отсылает нас к Александрии, а не к имени Александр (хотя надо заметить, что Александринский театр в Петербурге был назван в честь жены Николая I Александры Федоровны) [74]. Что же все-таки имел в виду Пушкин?
Как полагает литературовед Олег Анатольевич Проскурин, Пушкин ввел в текст «Памятника» образ Петербурга как столицы эллинистического Египта. Петербург сравнивается с Александрией, а потому Александровская колонна становится Александрийской. Исследователь отмечает, что «образ Александрии… был прежде всего символическим образом блеска и внешнего великолепия, соединенных с деградацией и глубоким внутренним кризисом. Это был символ разложившегося “языческого” мира, должного погибнуть… Утонченная и космополитическая искусственная эллинская цивилизация на периферии абсолютно чужого и враждебного ему патриархального египетского мира могла давать… разительную параллель искусственному “европейскому” Петербургу в его отношении с патриархальной “святой Русью”» [75].
Пушкин противопоставляет свое свободное поэтическое делание сооружению Александровской колонны. Ее открытие в 1834 году сопровождалось пышными торжествами. Они включали парад, в котором принимало участие сто тысяч человек (для него был специально построен мост, который сегодня называется Певческим). Современники отмечали, что русская армия своими достоинствами «превзошла воинство Александра Македонского», который и был основателем эллинистического Египта. Александровская колонна олицетворяла сакральное значение царской власти: царь Александр на ней уподоблен ангелу из видения равноапостольному Константину Великому, который Крестом Господним сокрушает врагов («Сим победиши!» — говорит ангел, вручая крест Константину). Но для Пушкина Александровская колонна становится Александрийским маяком, то есть символом духовно разложившейся цивилизации.
Зимний дворец и Александровская колонна. Фотография неизвестного автора, 1870 г.
New York Public Library Digital Collections
Эллинистический Египет стал завершающим периодом в истории Древнего Египта и действительно ассоциировался с упадком некогда великой цивилизации. Это было время разврата, жестокости и самых извращенных культов. Его героями были Клеопатра, убивавшая своих любовников, и Антиной — греческий юноша, который утонул в Ниле и после гибели стал почитаться как бог Дионис или Осирис (великолепный бюст Антиноя в венке есть в собрании Эрмитажа). Интересно, что занимавшийся установкой колонны архитектор Монферран предлагал установить на Васильевском острове огромную статую Осириса. Пушкинские параллели между Александрией и Петербургом были бы невозможны, если бы к моменту написания «Памятника» в облике Петербурга не прослеживался явный египетский пласт, связанный с таким явлением, как европейская египтомания.
Серьезно «влюбляться» в Египет европейская публика стала еще в эпоху Ренессанса. Обострившийся интерес к Античности заставил европейцев обратить внимание на тот факт, что греческая античность многое черпала именно из Египта. Египет был притягателен еще и потому, что в этой древней цивилизации искали тайные, сакральные знания. В XVIII веке такие философы, как Дидро и Вольтер, объявили христианскую религию предрассудком, но эпоха требовала чего-то чудесного и мистического — всего того, чем был богат Древний Египет. Апогея интерес к Египту достиг после взбудоражившей воображение современников битвы французских войск у пирамид в 1798 году, с которой началось возвышение Наполеона (египетский стиль Петербурга воспринимался как наполеоновский, что обыгрывается, например, в «Преступлении и наказании» [76]), а затем — в связи с расшифровкой древнеегипетских иероглифов, осуществленной Жаном Франсуа Шампольоном в 1822 году.
Именно Шампольон, побывавший в Фивах, отметил красоту петербургских сфинксов, назвав их статуями «самой совершенной работы», и хотел было их приобрести, однако из-за очередной разразившейся во Франции революции дело пришлось отложить. В 1830 году уже приготовленных к продаже сфинксов увидел русский путешественник Андрей Муравьев, младший брат декабриста Муравьева, дипломат и знаток церковного устава. Муравьев убедил русское правительство в лице императора Николая I выделить деньги на приобретение статуй, их доставку в Петербург и установку перед зданием Академии художеств в качестве напоминания об интересах России на Ближнем Востоке.
 
Мифология египетских сфинксов
 
Сфинксы были частью заупокойного храмового комплекса, созданного фараоном Аменхотепом III в середине XVI века до н. э. в Фивах, в городе мертвых: их датируют примерно 1360-ми годами до н. э. Заупокойные комплексы возводились египтянами в память о правителе, а поскольку правитель был богом, то в них еще и приносились жертвы. К началу XIX века от храма Аменхотепа III остались лишь наши сфинксы и знаменитые Колоссы Мемнона. Они изображают того же фараона сидящим и были известны в Античности тем, что умели издавать загадочные звуки: каждое утро на рассвете они пели или насвистывали мелодию. Говорят, что по пению этих статуй даже настраивали музыкальные инструменты.
   
Египетский сфинкс — получеловек, полулев — символизировал мощь и необузданную силу фараона, который как лев терзает врагов. Красный цвет камня, как и двойные высокие короны (па-схемти), связывает фигуру фараона с одним из древнейших богов Египта — богом-творцом мира Атумом, который, в свою очередь, тесно связан с солнечным богом Ра. В 30-й год своего правления Аменхотеп III был прижизненно обожествлен. На петербургском сфинксе мы видим голову вечно молодого солнечного божества с прекрасными миндалевидными глазами и едва уловимой улыбкой.
 
Головной убор сфинксов включает плат (немес) со стилизованным изображением кобры (урей), которая крепится на лбу — это символ Ока бога Атума. Согласно представлениям жрецов из города Гелиополя, — а в Египте было несколько жреческих центров и несколько конкурирующих друг с другом мифологических систем — Атум был яйцом или семенем, плавающим в темных глубинах первородных вод. Средоточие всего сущего, «множество множеств», Атум смог отделиться от предвечного хаоса, а из его семени возникли боги-дети Шу и Тефнут. Когда дети потерялись в предвечном хаосе, Атум вырвал собственное огненное Око, которое отправилось на их поиски, а по возвращении с ужасом обнаружило, что его место заняло другое — новое Око. Старое Око плакало так горько, что ослепло, и, чтобы утешить его, Атум поместил Око себе на лоб, и оттуда оно правит миром в образе кобры, она же — змей-урей, она же — Уаджит, она же — глаз внутреннего зрения. Когда к фараону приближались враги, урей испускал лучи, испепелявшие злодеев на месте. Кстати, дети Атума нашлись, и из радостных слез отца, пролитых на землю, возникли первые люди. Все вышеописанное в египтологии называется гелиопольской космогонией.
 
Со сфинксами на Университетской набережной связана масса загадок: например, остается не до конца понятным, как и когда у сфинксов исчезли накладные бородки — знак связи фараона с богами, а у уреев — головы кобр. Долгое время считалось, что они были утрачены при перевозке скульптур: статуи уронили при погрузке на корабль. Однако сегодня ученые склонны думать, что бородки были сколоты еще в древности, возможно, сразу после смерти Аменхотепа III, когда его наследник, фараон Эхнатон, попытался провести не увенчавшуюся, однако, успехом религиозную реформу — устранить культы старых богов в пользу единого солярного культа. Это привело к гибели правящей династии. Похоже, что уничтожение бород имело характер ритуального осквернения.
 
В городском фольклоре сфинксы представляются скорее хранителями города и подателями всяческих благ. По преданию, именно к сфинксам во время гастролей приезжал Владимир Высоцкий и каждый раз, бывая в Ленинграде, умывался невской водой, совершая своеобразный обряд приветствия города.