Мифы Петербурга. От сфинксов и проклятия Обводного канала до потопов и кровавой богини Сехмет
Гоголь Н. В. Повести Гоголя. СПб.: Издание А. Ф. Маркса, 1901 [1903]
«В этой шутке есть свое достоинство, но она точно немножко сальна», — скажет Константин Сергеевич Аксаков, намекая на фрейдистский подтекст «Носа». Известно, что литературным предшественником повести стал изобилующий непристойностями роман Лоренса Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена». Гоголевская повесть, однако, лишь отчасти связана с «носологической» литературной традицией (к этой традиции относят и «Пиноккио») и куда сильнее, чем кажется на первый взгляд, опирается на христианские тексты, но в очень своеобразной манере. Кощунственность трактовки христианского предания в какой-то мере почувствовали современники: цензура потребовала перенести место встречи Ковалева со своим носом из Казанского собора в Гостиный двор.
Вид на Тройной мост и Марсово поле. Рисунок Ж.-М. Шопена, 1838 г.
Chopin Jean-Marie. Russie. Paris: F. Didot, 1838. Т. 2. (L’Univers pittoresque. Europe; т. 7–8) / Wikimedia Commons
Утраченный нос обозначает не столько сублимированные карьерные или сексуальные устремления Ковалева, сколько нечто иное — утрату духовного начала. Утрата носа — это утрата целостности, утрата связи человека с Богом и с Церковью как телом Христовым. Восприятие Церкви как тела Христова, а христиан как его частей восходит к посланиям апостола Павла: «И вы тело Христово, а порознь — члены» (1 Кор. 12:27). В христианском учении метафоре Церкви как тела придается мистический смысл. В этом контексте утеря носа может означать утерю нюха, обоняния, то есть способности к метафизическому различению добра и зла. Отсечение носа символизирует не столько кастрацию, сколько наступление антимира. Этому соответствует и ряд ритуальных действий, которые обозначены у Гоголя полунамеками. Начинается рассказ со своего рода преамбулы — с описания ненужных вроде бы персонажей: бездетной пары цирюльника и его сварливой жены, живущих на Вознесенском (!) проспекте. А поскольку события повести разворачиваются вокруг праздника Благовещения («марта 25-го числа случилось в Петербурге необыкновенно странное происшествие»), эту пару, по мысли филолога Михаила Вайскопфа, можно трактовать как скрытую карикатуру на Святое Семейство. В цирюльнике можно увидеть пародию на Праведного Иосифа. Прасковья Осиповна как бы намекает на импотенцию старика-мужа: «Знай умеет только бритвой возить по ремню, а долга своего скоро совсем не в состоянии будет исполнять». На картине Рафаэля «Святое Семейство с безбородым Иосифом» из собрания Эрмитажа Иосиф задумчиво и немного подозрительно смотрит на Христа (Гоголь мог знать об этом полотне, так как его реставрация в 1819 году привлекла внимание публики и Пушкин написал о ней стихотворение «Возрождение»). На русских иконах, изображающих Рождество, рядом с Иосифом Обручником помещается сгорбленный старичок — дьявол или бес сомнения. Прасковья Осиповна печет хлеб, и нос обнаруживается внутри хлеба: «Разрезавши хлеб на две половины, он поглядел в середину… и вытащил — нос!» — это намек на приготовление и разрезание евхаристического хлеба. По наблюдениям Вайскопфа, начало повести вообще имеет ряд прямых текстовых параллелей со статьей Гоголя «Размышления о Божественной литургии» [70]. «Во время проскомидии священник омывает вином “рану”, нанесенную “копием”, — здесь же вино имеет иной, прозаический смысл: цирюльник мотивирует события своим пьянством (“Пьян ли я вчера возвратился, или нет, уж наверное сказать не могу”)» [71]. Наконец, Иван Яковлевич пытается избавиться от носа, бросив его в Неву у Исаакиевского моста. Мост находился напротив строящегося Исаакиевского собора — грандиозного храма-памятника, посвященного небесному покровителю Петра Великого — святому Исаакию Далматскому. Литературоведы обратили внимание, что у Гоголя имя Петра связано с демоническим началом. В «Портрете» дьявола-ростовщика зовут Петромихали, что является производным от одного из псевдонимов Петра I — Петр Михайлов. Петербургским повестям оказывается совсем не чужда легенда о Петре как об Антихристе, только Гоголь придает ей конкретно-историческое измерение, которого не было у старообрядцев: Петербург 1830-х перекликается с Вавилоном из Апокалипсиса — «Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным» (Отк. 17:5). В 1995 году на сцене ДК Ленсовета поклонниками Алистера Кроули — Сергеем Курехиным и Александром Дугиным — был устроен «предвыборный перформанс» с вызыванием Вавилонской блудницы.
Близкий друг Гоголя Александр Семенович Данилевский вспоминал, что тот живо интересовался «украинской космической поэмой» о том, как Бог и сатана творят мир. Черт крадет у Бога кусочек суши и из нее творит собственный дьявольский мир. В роли черта иногда выступает святой Петр, а иногда — водоплавающая птица-гоголь.
Когда не было ни неба, ни земли, гласит это предание, было одно море Тивериадское. На этом море плавал гоголь (в образе птицы-гоголя является здесь Сатанаил). Бог повелел гоголю достать со дна моря два камня. Гоголь достал, Бог начал бить камень о камень, и у Него явились ангелы. Гоголь также ударил камень о камень, и у него явились ангелы — десятый чин, его собственный. Далее гоголь этот снес яйцо, на этом яйце отразился Бог — второе Лицо. Бог велел гоголю принести пять земель, гоголь принес, и из них Бог сотворил человека. Сотворивши человека, Бог скрылся; диавол воспользовался этим случаем и создал людей уродливых. Бог прогневался на Сатанаила, отнял у него ил и отдал его вождю своих небесных сил Михе. Таким образом, стали враждебные силы — сатана и Михаил [72].
Эта легенда имеет гностический характер и, по-видимому, зародилась в секте богомилов на Балканах (X–XV вв.). Для гностических философских систем характерно разделение людей на классы, границы между которыми непреодолимы, а также представление о том, что видимый, плотский мир создан злым демиургом (в приведенном выше мифе — это падший ангел Сатанаил). Судя по всему, Гоголю было свойственно воззрение на Петербург как на антимир. Столь важный для понимания «Носа» табель о рангах — учрежденную Петром Великим систему чинов царской России — он воспринимал как своего рода кастовый механизм.
Иллюстрация А. Кравченко к повести Н. Гоголя «Портрет», между 1923 и 1926 гг.
Wikimedia Commons
Петербург — это город превращенных форм, где мертвое правит живым. «Героям и предполагаемым читателям повести доступно только фрагментарное, хаотическое и обманчивое восприятие подлинного мира, огражденного от них овеществленностью их собственной душевной жизни», — замечает Михаил Вайскопф [73]. В христианстве такое состояние души называется одержимостью. Такая одержимость изображена в «Портрете»: художник Чартков проходит все ее стадии и оканчивает тем, что в порыве зависти целенаправленно уничтожает прекрасные произведения искусства. Заключая сделку с дьяволом, Чартков продает свои творческие способности и в качестве наказания терзается завистью. Это чувство названо Гоголем демонским. В древнерусских демонологических представлениях дьявол не может не завидовать Богу и человеку, потому что человек создан для того, чтобы встать вровень с Богом и занять место отпавшего сатаны. В комичном Петербурге Гоголя с человеком и обществом все происходит с точностью до наоборот.
Глава 5. Куда ведет Дорога сфинксов? Петербург и Древний Египет
Мне один человек на Неве на перевозе сказывал: «Видишь, говорит, молодец, перед художеств академией две каменные собаки в колпаках лежат? Это говорит, не собаки, а свинтусы. Из города Фив, из Египта их привезли; с тем, говорит, их и привезли, что пока в этих свинтусах живое сердце не затрепещется, до тех пор чтоб ш-ша! чтоб ничему, значит, настоящему не быть, а будет все только как для виду».
