Космос.Today III (СИ)

— А я не пижон по натуре, — аргументировал я.
— А по патлам твоим и не скажешь… — наконец, он справился с рефаимским комбезом, который вместе с его усами и лысиной смотрелся весьма комично. — Еще и фотоаппарат доисторический! Ладно, ты вот что скажи: когда начать готов?
— А сортир у вас тут поблизости есть? Если есть — то через пятнадцать минут! — бодро заявил я.
Вообще-то никакой уверенности я не чувствовал, но это уже не имело никакого значения. Через четверть часа я сидел в крохотной кабинке репаратора, в кресле второго пилота. Справа от меня сверкала лысина Питерского, который пел себе под нос про землю в иллюминаторе и зеленую траву. Как огромный паук, он дергал за рычажки и хватался за крутелки, и давил на кнопочки. Кнопочек и рычажков тут было раза в три больше, чем у бота, но я постепенно врубался, что некоторые из них отвечают за вспомогательные системы. Кораблик-то был ремонтный, со всякими полезными приблудами…
  
Усатый иммун включил антигравы, репаратор поднялся над полом ангара, и, на едва-едва работающих маневровых двигателях, двинулся в сторону шлюза. Матерщина из динамика возвестила: диспетчерская служба бдит и ненавидит Питерского. Но внутренние ворота открылись, потом — закрылись, воздух откачали… Раздвинулись в стороны створки внешних ворот.
— … зеленая-зеленая трава… — пропел Богдан Николаевич, и мы оказались в открытом космосе.
Я замер в оцепенении, разглядывая обшивку Ломоносова, далекие-далекие сверкающие шарики Кеплера-Большого и Кеплера-Красного…
— Управление бери на себя, журналист! — ткнул меня в плечо Питерский. — У тебя десять минут обвыкнуться, работать надо.
— Принял, беру управление на себя, работаю маневровыми… — чисто машинально откликнулся я.
Ни черта мне не хватило десяти минут, чтобы освоиться!
 Глава 8 
 Назревает командировка 
Я просто поверить не мог в то, чем мы с Питерским занимались!
Мы, черт побери, чистили борта «Ломоносова» от зеленых насаждений! Ладно — не от зеленых. И не только борта. Но сам факт! В космосе, в вакууме, в зонах вокруг дюз маневровых двигателей и на корме, где размещались конструктивные элементы установки, обшивка дредноута была местами покрыта розовыми, красными, оранжевыми пятнами: колониями совершенно безбашенной бактерии Deinococcus radiodurans — она же «бактерия-Конан».
Мутировавшая версия этой и без того удивительной заразы процветала на высокотехнологичной броне космических кораблей среди экстремального теплового и ионизирующего излучения! Ее приходилось вычищать чуть ли не вручную. Механическим способом, конечно, и вместо рук — манипуляторы репаратора, но поколупаться нужно было всерьез. Холодная кислородная плазма — вот практически единственное верное средство против этой сверхживучей хреновины!
«Утюги» регулярно обрабатывали зараженные секции обшивки «Ломоносва» и больших десантных кораблей, особенно тщательно — после того, как БДК приземлялись прямо на поверхность планет. Биологическая угроза — не шутка, занести таких мутантов из одного мира в другой было вполне возможно. И да, как выяснилось, кроме тихоходок и этой оранжевой плесени имелись и другие виды, способные выживать в космическом пространстве…
Поэтому, пока эскадра Русского Легиона дрейфовала на границе системы Кеплер-16 и занималась профилактикой и ремонтом, который нельзя было осуществлять во время гиперсветового прыжка, репараторы (они же «Утюги») копошились вокруг. Заботой их являлись не только колонии бактерий. Еще — выявление микроповреждений брони, ремонт шлюзовых ворот, замена датчиков и прочие работы, коим несть числа…
Второго пилота Питерскому не выделяли из вредности. В смысле — сам Питерский был вредный, желчный, драчливый старикан в теле крепкого дядьки, и его на дух не переносил непосредственный руководитель и кадровики, но и репрессии к нему применять было не за что. Штрафы выписывали, это да. но не более того. Несмотря на склочность, Богдан Николаевич никогда не отказывался от работы, «утюг» свой содержал в образцовом порядке и вообще — специалистом был самого высокого класса.
Самостоятельно помощника он себе тоже найти не мог: любую кандидатуру отметали, затягивали перевод и вообще — ставили палки в колеса. Желающих на место второго пилота хватало, не один я такой умный — виртуальные летные курсы пользовались популярностью, и именно на «утюгах» получить базовый опыт и налет часов было проще всего. На любом другом «утюге» не на этом. На этом летал Питерский, и его просто игнорировали, добавив в негласный черный список.
И тут образовался я. Я, вроде как, на место второго пилота не претендовал, и вообще — делал свою работу, материал собирал для статьи. И при этом — помочь могу, потому как в виртуале уже нормально отлетал, осталось только на практике закрепить. Идеальный для Питерского вариант!
Наши роли распределились следующим образом: я делал вид что пилот и пытался управлять «утюгом», а командир репаратора орудовал бортовым инструментарием и проводил ремонтные работы, время от времени наставляя меня на путь истинный и перехватывая управление, если я начинал совсем уж косячить.
— Давай, журналист, держи дистанцию и не дергай мне агрегат! — приговаривал Богдан Николаевич. — Не дергай, говорю!
Агрегат — это он про «утюг» говорил, а не про что-то другое.
Щитки на бортах репаратора раздвинулись, высунулись две мехруки, загорелись плазменные скребки, и Питерский принялся за дело. Мы висели в черноте космоса, у дюзы восемнадцатого маневрового двигателя, и чистили стыки от оранжевой колонии «бактерии-Конона». Дредноут не стоял на месте, он дрейфовал, корпус иногда подрагивал, горели габаритные огни (да, в космосе тоже имелись свои габаритные огни), сияли желтым светом смотровые площадки и пафосные стеклянные галереи пятисотой палубы — прогулочные зоны для высшего общества.
— … мы со старухой моей вместе завербовались, и представь себе, что сделала эта курва! — с места в карьер вдруг выдал Питерский, продолжая работать манипуляторами. — Омолодилась, понимаешь, стала похожа на восемнадцатилетнюю пигалицу… Мы-то с ней когда обоим по двадцать пять было, познакомились, она уже такая, более дебелая была, а тут — ух! Свеженькая, молоденькая! И знаешь чего?
— Не знаю… — я убрал тягу с правого-заднего маневрового, «утюг» выровнялся и я снова вцепился в джойстик.
— И она меня кинула! Мы и до «Ломоносова» долететь не успели, она с каким-то кучерявым капитанишкой из комуняк спелась! Так мол и так, он, значит, Евтушенку ей читает и дверь придерживает, а я, стало быть, черствый и вообще — в печенках. Представь себе — сорок лет прожили! Дети, внуки, все вот это вот! И — вот вам, пожалуйста! Мол, терпела она меня от безвыходности ситуации, потому что помирать одной страшно в пустой квартире. И перед людями стыдно, мол, что они скажут, как это баба Фрося на старости лет разводится? Тьфу!
— Дела-а-а! — только и смог сказать я.
— Она сейчас во-о-он там, на четыреста сорок седьмой палубе обитает. Сама-то дура дурой, оттого — калон, и никто иной. Буфетчицей в генеральской столовой работает. Проститутка! Я вот сейчас соображать начинаю, что я всю свою жизнь оленем прожил, понимаешь? Я ж в рейсах, а она… А что хотела то и делал она, получается! Если так быстро меня на этого кучерявчика променяла, то это что — и дети может не от меня? То-то Федька рыжий! А у нас в роду рыжих не было… А капитанишка этот теперь целым БДК командует!
  
— Грабовский, что ли? — удивился я. — Надо же… Нет, ну мужик он видный, и оратор хороший…
— Хероплет! — рявкнул Питерский. — Делает вид, что капитан дальнего плавания, а сам дальше Босфора не забирался! А я в Енисейском речном пароходстве всю жизнь оттарабанил! Что такое Северный завоз знаешь? Подкаменная и Нижняя Тунгуска, Большая Хета — две, три недели навигации, будь добр успеть или люди загнутся… Казачинский порог, опять же! Дудинка! Так кто из нас настоящий капитан, а кто — хероплет?