Космос.Today III (СИ)

— Хм! — я нашарил ногой на полу свой хаки-комбез и потянул его к себе. — О, а я знаю, в чем проблема. Сто процентов — проблема во мне. Я собственник, понимаешь? Есть мой фотоаппарат, моя мочалка, моя кровать. Если кто-то будет валяться на моей кровати — я выбешусь страшно. Если кто-то попробует помыться моей мочалкой…
— Я не мочалка! — излишне артистично возмутилась Смирнова.
  
— Хе-хе! — это было и вправду смешно. Но вопрос оставался открытым: — Кариночка, ты мне нравишься, но если вдруг окажется, что у тебя есть еще кто-то — я изобью его до полусмерти, или — он меня. И это точно станет окончанием нашего такого приятного времяпрепровождения!
— Дурак, — сказала она, обошла стол по кругу, села на место у терминала и пощелкала пальцами. — Так что у тебя там?
Список кандидатов я нашел на полу, с кряхтеньем нагнулся, достал бумажкуи протянул его Смирновой. Девушка, изогнув бровь, принялась читать и комментировать:
— Ну, в двигательный отсек тебя никто не пустит… Тебе реально интересны уборщики? Хм, ну можно, можно… Фудкорт — это круто, «Зурбаган» — отличное место, почему бы с него не начать, действительно. А это что? «Утюг?» Чем тебе может быть интересен утюг?
— Какой утюг? — удивился я.
— Репараторный агрегат! — ткнула она в список. — Ты ж сам сюда написал. К Питерскому, Богдану Николаевичу.
— Их «утюгами» зовут? — все еще не мог врубиться я. — Это ж ремонтные кораблики, или типа того, да?
— Ага… Увидишь — поймешь, — отмахнулась Карина. — А это что? Опять — оранжерея? Далась она тебе…
Вдруг она уставилась на меня с подозрением:
— А чего это ты так в оранжерею стремишься?
— Люблю природу, — пожал плечами я.
— Это после Убахобо-то? Или к девкам тамошним? Сорока-а-а!
— Ой, блин, Смирнова! Что за ёлки-палки такие? — возмутился я. — Ты или определяйся, или одно из двух!
— Все, все! — она принялась что-то забивать в терминал, печатая обеими руками. — А как ты вообще кандидатуры подбирал? По какому принципу?
— О, ну, кое-что мне просто интересно, и я ткнул пальцем, и попал прямо в небо. Кое-что подсказали, а вот Питерский — это по системе ОБС прилетело…
— Одна Баба Сказала? Лучший источник для журналиста! — усмехнулась Карина.
— Один Бляхер Сосватал, — вернул усмешку я. — Этот, кстати, в приоритете. Забери оранжерею, но оставь «утюг»!
— Забираю двигательный отсек, — покачала головой Смирнова. — Уровня допуска не хватит, и на задание из пресс-центра никто не посмотрит.
— Эх! Обидно, — мне на самом деле хотелось узнать, как выглядит гиперсветовой двигатель, пообщаться с людьми, которые там работают.
Или с нелюдями, кто знает?
— Давай сюда свой браслет, будут тебе временные пропуски, — я протянул Карине гаджет, и она принялась что-то там химичить с терминалом. — С руководством сам договаривайся, Эраста Эрастовича не дергай…
— Что, «эй, начальник», не любит делать свою работу?
— Плешь проест, — пояснила журналистка. — Будет всякий раз выставлять это тебе на вид, мол ты ему по гроб жизни обязан. Всё! Шуруй давай.
— И никаких жарких поцелуев на прощанье? — добавил сожаления в голос я.
— Ой, да ну тебя! Ты ж все испортил!
— Это чем же?
— Разговорами своими идиотскими! Все, иди, пока я тебя не выгнала! — замахала руками она.
— Угу, — сказал я. — Всего вам самого доброго, светлого и замечательного. Материалы по сети передать?
— Это почему — по сети? — искренне удивилась Смирнова.
— Думал — все, лично видеть меня больше не захочешь…
— Дурак какой-то, конечно заходи! — сказала она.
Похоже, я никогда не пойму женщин. С другой стороны, иногда мне кажется, что они сами себя не понимают! Но, наверное, так даже интереснее. А блокнотиков я в пресс-центре набрал, их тут бесплатно можно было брать — сколько угодно. Дурацкие правда, с пружиной, но тоже ничего.
* * *
«Утюг» оказался натуральным утюгом. Только не современным, с антипригарным покрытием, а старым, угольным еще, массивным и брутальным на вид. Огромная такая почти треугольная штуковина, величиной с «Мастодонт»! Сверху — надстройка, похожая на ручку, отростки двигателей у днища, какие-то люки наподобие торпедных…
— Это ты — журналист? — спросил меня лысый дядька с усами как у Мулявина из «Песняров». — Это про тебя этот бобруйский поц мозг мне прополоскал?
— А почему он бобруйский? — удивился я. — Он же из Израиля! А детство вроде бы в Одессе провел…
— А в Одессу он откуда переехал? Мы с ним в одном дворе жили, голубей гоняли. Так что бобруйский он, даже не сомневайся.
Ангар был велик, «утюгов» — то есть, репараторов, тут расположилось как бы не пара дюжин, и, что самое интересное, здесь имелся собственный шлюз. Опцион-иммун Богдан Николаевич Питерский — а это был именно он — сидел на бочке из-под машинного масла и чистил ногти тонким надфилем. У меня от такой его движухи аж мороз по коже прошелся. Ногти — надфилем!
— Ладно, допустим Барух — бобруйский… Он сказал, что мы с вами можем помочь друг другу, — сообщил я. — Так-то у меня задание: написать про вас материал. В рубрику «Люди труда», для пресс-службы Русского Легиона. И я бы предпочел писать его после того, как узнаю вашу работу поближе.
— … потому что тебе, хитрый ты сучий потрох, нужно налетать сто пятьдесят часов, из которых двадцать пять кровь из носу должны быть в реале, да? — расхохотался Питерский и отложил надфиль в сторону. — Ты сам-то не еврей, часом? Очень кошерно придумали вы оба: и статейку ты напишешь, и пепелацем моим порулишь!
— И-мен-но! — не стал отпираться я. — Но я не еврей, я — асссириец. Гомельский.
— А что мне за это будет, ассириец? — он пригладил свои фактурные усы.
— Рефаимский комбез, — сказал я скрепя сердце.
У меня ведь оставался еще один. На платформе ПКО, на Мафане, я затрофеил два, один вместе с моей кожанкой я отдал в переработку, чтобы мне на их основе кастомизированный доспех сделали. А второй — он был у меня с собой, в рюкзаке. Я его и не носил еще… Очень жаль отдавать, но Барух сумел заразить меня идеей: пилотом хотелось стать гораздо больше, чем красоваться в модном костюмчике.
К тому же, броню мне должны были отдать вот-вот, буквально завтра-послезавтра.
— А-а-атлична! — сказал Питерский. — Давай его сюда!
И тут же, в ангаре, стал стягивать с себя спецовку, обнажая худые, но крепкие и жилистые, как будто кованые из чугуна, телеса. У него на руках обнаружилось множество шрамов и шрамиков, на боку красовался химический ожог, а поперек шеи шел шрам, будто кто-то пытался перерезать этому колоритному иммуну глотку. Оставшись в одних трусах, Питерский пощелкал пальцами.
— Ну, чего ты телишься?
Я скинул рюкзак с плеча, вынул оттуда сверток с комбезом, обувку и протянул хозяину «Утюга».
— Смотри какое дело, — начал он, одеваясь. — Мне на самом деле нужен второй пилот, но официально мне его никто не даст. Я с кадровиками посрался. Они меня шестой месяц динамят! Па-а-адумаешь, бутылку об голову разбил в офисе… Не ему же, себе! В общем, не понимают они в юморе нихрена, скучные люди…
— Но я же…
— Твоя задача будет маневрировать. А я буду работать! — заявил он. — Если будет совсем хреново — я подстрахую. У тебя сроки по твоей статье стоят? Ну, по написанию?
— Я — внештатник, в этом есть свои плюсы. Сроки я сам себе устанавливаю…
— До выхода из дрейфа и начала разгона у нас сорок пять часов, — сказал Питерский. — Мне за это время надо закончить осмотр и профилактику четыреста восемнадцатого квадрата. Тебе нужны налет и статья. В стиле «испытано на себе», вы же, журналисты, любите такое, да? А мне — еще одни руки, пусть и из жопы. Ты на чем в виртуале летал?
  
— На боте! Ну и так, на всякой мелочи пару раз… Лихтер даже водил, немного.
— Молодцом! Это нам подходит, система управления почти такая же! — обрадовался Питерский. — А чего не на истребителе сразу?