Следы на воде

Едва барышня села, Дитрих понял свою ошибку: она же не знает дангарского! Придется молча глядеть друг на друга, помирая от смущения. Дитрих и на родном-то языке едва умел беседовать с женщинами, а уж на иностранном…
– Вы говорите по-дангарски?.. – спросил он со слабой надеждой.
– Кто вий сказать? Я не понимайт, – пролепетала барышня.
– Ох-ох… Простите, а я не владею олландским. Очень неловко вышло.
  
Барышня подула на красный пальчик, внимательно глядя на Дитриха. Ее глаза были голубыми и очень ясными, как родниковая вода. Поручик невольно вспомнил свою внешность: нос картошкой, блеклые глаза, мягкий подбородок… Даже странно, что такая, как она, села к такому, как он.
– Очень неловко, – повторил он, чувствуя, что краснеет.
И вдруг она сказала на очень сносным дангарском:
– У вас тревожное лицо, господин оккупант.
Не уловив до конца смысла сказанного, он оживился:
– Так вы все-таки говорите?..
– Я пошутила над вами. Это в моем стиле.
Ни тени шутки в ее голосе поручик не заметил. Как отвечать на такое, он не представлял.
– Амм… Меня зовут Дитрих фон Дорт.
– Орел… – сказала барышня, на миг подняв глаза к небу. – А я Ольха.
Дитрих в жизни не слышал такого имени.
– Снова шутите, да?
– Хельга по-вашему.
– Ой, простите… Приятно познакомиться.
– Так что же вас встревожило, господин захватчик?
Ее взгляд был одновременно и пытливым, и лишенным интереса. Противоречие сбивало с толку. Дитрих не нашел для ответа ничего иного, кроме правды:
– Я сделал нечто очень плохое.
– О, еще бы! Пришли с войной в чужую страну!
Ему страстно захотелось чем-нибудь оправдаться. “Я не виноват, что родился безземельным орлом. Не я начал войну, я только выполняю приказы. На все воля Сеятеля…” Ничто из этого не показалось убедительным, и он промямлил:
– У вас тут хорошо. Чисто, музыка играет…
– Вам по душе Олландия?
– Да.
– Еще бы, она вам по душе! Было б совсем глупо – пролить столько крови и завладеть тем, что вам даже не нравится!
– Но я ничем не завладел. Получаю жалование, и только.
– Это не оправдывает вас, а выставляет глупым. Зачем же вы убиваете людей? Только ради жалования? Дешево же продаетесь!
Ее атака конфузила Дитриха, но в то же время доставляла болезненное удовольствие. Его душа нуждалась в том, чтобы кто-нибудь изобличил его грехи. Ему хотелось ответить перед лицом судьи более сурового, чем он сам.
– Жалование, действительно, невелико. Я всего лишь поручик… Но дело не в деньгах. У меня есть долг перед кайзером и отчизной.
– Вы – подневольный человек? Об этом речь?
– Я заложник долга чести.
Прозвучало слишком пафосно, Дитрих покраснел, а Ольха насмешливо искривила губы:
– Ах, бедный невольник! С каких пор титул “фон” дается рабам?
– Орлы не более свободны, чем камни. Камнями управляют их хозяева, орлами – честь. Да, я могу отставиться от службы, порою даже хочу этого. Но на что дальше жить? Клянчить деньги у богатых родичей? Найти жалкую работенку? Стать гувернером или кельнером, или приказчиком в магазине… Это же позор для орла! Стыдно будет смотреть в глаза людям!
– А убивать – не стыдно?
Это был самый острый вопрос. Единственно возможный ответ на него выставлял Дитриха злодеем. Именно потому хотелось ответить, испытать свои доводы на прочность. “Да, убийство – грех. Но я этого не выбирал! Сеятель сделал меня орлом, а орлы живут для войны и службы. Какой грех хуже – убить человека или нарушить божью волю?”
Он раскрыл рот для ответа, как тут заметил неприятность. Когда Ольха воздела руку в гневном жесте, кружевная манжета оказалась над чашкой и окунулась в чай.
– Сударыня, простите…
– За ваши грехи?
– Простите, у вас рукав намок.
Наморщив нос, она схватила салфетку и стала вытирать кружева. Желтизна, конечно, вьелась, салфетка не помогала. Личико Ольхи скривилось в детской досаде.
– Ай! Ну, я как всегда…
Дитрих испытал двоякое чувство. Он не получил желанного обличения и унижения. Ольха оказалась слишком слаба для праведного гнева, малая неловкость сбила ее в сторону.
Зато она была искренней и мягкой, очень трогательной в своей ранимости. У Дитриха потеплело на душе, говорить сразу стало легче.
– Не расстраивайтесь, со всеми бывает. Видели бы вы мой мундир после дежурства в дождливый день!
– О, со мной в этом сложно соперничать. Вам хотя бы нужен дождь, а мне хватает чашки чаю…
– Все равно не берите в голову. Пятно едва заметно, никто не обратит внимания.
– Тогда зачем все время говорить о нем?
Он поискал другую тему:
– Вы живете здесь, в Лацени?
– А почему вы спрашиваете?
– Здесь красиво… И девушки ходят по воду…
Она издала нервный смех:
– О, только не я! Вообразите меня с ведром воды!.. И живу я за городом, у Митной Дубравы.
Знакомое место. Митной Дубравой звался тот самый лес, из которого эскадрон ринулся в атаку на батарею. Возможно, брат или отец Ольхи был среди тех гусар, которых разнесли в клочья пушки фон Дорта. Но жажда искупления временно утихла, теперь говорило любопытство.
– Ольха, вы не слыхали: есть ли около Митной Дубравы колодец?
– Сколько угодно. Как же им не быть?
– Я имею в виду – Прекрасный Колодец.
Он произнес особое дангарское слово. Ольха поняла.
– Вот вы о чем… Нет, такого добра у нас не водится.
– А если бы был, вы бы знали?
– Уж надеюсь, кто-то бы сказал. Хоть что-нибудь занятное. У нас такая скука…
Она даже зевнула от одного воспоминания. В голове Дитриха возник сразу ворох мыслей. Пригласить бы ее в театр! Ей скучно – чем не повод?.. Нет, отставить, я женат! Но и зову не в постель, а просто в театр, это же не измена. Да только она не пойдет со мной – постыдится. Под ручку с вражеским офицером… Но ведь можно надеть не мундир, а статское! Да и тогда не пойдет. Она такая обаятельная, а я – ни лицом, ни ростом. Женат к тому же…
Он так и не смог решиться, а Ольха спросила:
– Скажите, почему вы, дангарцы, так любите Прекрасные Колодцы?
Он улыбнулся:
– Прекрасные же.
– Это только название. А люди говорят: посмотришь в Колодец – увидишь чудовищ. Вы не знаете, это правда?
– Прежде всего увидишь туман. Но да, за туманом живут уродливые чудища.
– Тогда почему они вам так по душе?
На этот вопрос имелось много ответов. Редкие богачи, которым посчастливилось владеть Прекрасными Колодцами, любили их по одной причине; несчастные камни – по иной; таинственная гильдия Рыбаков – по третьей. А сам поручик питал к Прекрасным Колодцам особое чувство, больше похожее на страх, чем на любовь… Но чужеземка Ольха вряд ли осилила бы такие глубины. Дитрих дал самый простой ответ – тот, что содержится в Писании.
– Чтобы создать человечество, Сеятель выбрал одно дикое поле. Стал он пахать, но земля была слишком каменистой. Сеятель попросил: «Помогите мне, добрые души!» – тогда камни ожили и отошли с дороги, открыв чистую землю. Потом он стал полоть, но бурьян рос очень густо. Сеятель снова позвал: «Помогите мне, добрые души!». Прибежали зайцы и лапками вырыли весь бурьян. Потом он стал засевать, но мелкие грызуны сразу поедали зерна. И снова Сеятель воззвал: «Помогите мне, добрые души!» Слетели с неба орлы и истребили грызунов, а зерна упали в плодородную землю. Так и возникло человечество. Все добрые души, что пришли на помощь Сеятелю, стали разными сословиями людей. Зернами же были святые слова, из которых выросли колосья добра и порядка.
– Весьма познавательно, но я спрашивала о Прекрасных Колодцах.
– А я еще и не окончил. Пшеница из зерен росла очень вяло, и понял Сеятель: не хватает воды. Тогда он вырыл колодец, в котором плескалась вера в чудо. Зачерпнул Сеятель веры и оросил поле – вот тогда заколосилась пшеница, и все помощники наелись досыта. С тех пор известно: даже лучшие слова не дадут полноценных плодов, пока нет веры в чудо. И вера эта живет в Прекрасных Колодцах.