Следы на воде
– Жена! Точно жена! – кричат из заднего ряда.
– И почему его убили? Жена мечтала о наследстве? Офицер выболтал военную тайну, а потом спохватился и убрал свидетеля? А может быть, дворецкий имел причины для мести? На деревце синхо покойного не было ни одной черной ленты. Но хотя бы одна обязана быть – не существует человека совсем без врагов! Значит, враг нарочно не вешал черную ленту – дабы не выдать себя. Никто не должен знать, что он – враг покойного. Его должны считать старым другом… или любящей женою… или верным слугой.
– Шпион! – подсказывает кто-то. – Иноземный шпион прикинулся дворецким! Он хотел отравить офицера, но тот был осторожен и поменял местами чашки.
– Браво, – хлопает да Силва. – Ваши мысли двинулись в верном направлении: к развитию интриги. Загадка не может раскрыться сразу, как лопнувший каштан. Она должна вырасти, созреть, наполниться соком тайны. Следуя зову любопытства, герой должен прийти к диковинным открытиям, какие прежде и не подозревались. Дангарские рабы-шпионы. Проницательные офицеры, которые всегда настороже. Многоходовый поединок между кайзером и Высоким Столом… Или, что по-прежнему возможно, коварная жена, желающая сцапать наследство и выскочить замуж за молодого красавчика…
– Точно жена! – повторяют с задних мест.
– Ко всему этому мы вернемся на следующем занятии, когда займемся развитием сюжета. А сейчас добавлю вот что. Мертвец, увы, не может говорить. А нам в завязке очень желательно услышать его голос: без этого знакомство не будет полным. Мы должны увидеть в нем человека, а не только имя да деревце с лентами. И поможет в этом – письмо.
– Письмо мертвеца?
– Либо – письмо мертвецу. Что последнее прочел покойный перед смертью? Что вызвало его трепет, от каких слов одышка сдавила грудь? Что не давало уснуть роковой ночью?
Альваро опускает руку в карман и нащупывает листок бумаги, украденный из дома доктора Хуанеса. Словами, вырезанными из газеты, склеено анонимное послание:
«Я знаю все. Вам не уйти от расплаты».
* * *Золотое Перо настигла его в коридоре.
– Маэстро, прошу, уделите немного внимания.
– Слушаю, сеньорита.
– Я поняла свою ошибку: в моем сюжете было слишком мало загадки. Теперь добавила, взгляните же!
Она показала несколько листов.
– Зачем? – осведомился Альваро.
– Хочу узнать ваше мнение.
– Едва ли. Вы слишком мало сомневаетесь в себе. Желаете не получить совет, а доказать мне свой талант. Увольте, сеньорита, я проживу и без доказательства.
Студентка покраснела, но не отступила:
– Отчасти вы правы: я думаю, что написала хорошо, и хочу показать. Но почему вы не даете мне шанса? Разве наставнику не радостно найти талант в ученице?
Альваро покачал головой:
– Ваш талант меркнет в слепящих лучах самомнения. Вы слишком дерзки и наглы. Это губит вас и как писателя, и как человека.
Она выпалила:
– Да ведь вы сам такой же!
Альваро молвил с улыбкой:
– Почувствуйте разницу, сеньорита. Я уверен лишь в одном: что я хорош. Но в творчестве, в сюжете книги – каждую черточку ставлю под сомнение. Например, я вовсе не уверен, что доктор убит. Если яд был, то, очевидно, медленный. Он действовал в теле несколько часов, пока не привел к гибели. И как же врач с многолетним опытом не заметил, что отравлен?..
– Речь о докторе Хуанесе? – спросила Золотое Перо.
Альваро опешил:
– Откуда вы знаете?
– Читала в газете про его смерть и сопоставила с вашими словами. Вы упустили очевидный факт: Гарсиа Хуанес умер в белом квартале. Это не могло быть убийством.
Да Силва поморщился.
– Здесь ваша правда, сеньорита. Ни один каталиец не поступил бы так… Но если хоть на минуту допустить, что это возможно… Согласитесь, смерть доктора полна странности! Умри он на черной земле, я твердо решил бы, что дело в яде.
Студентка пожала плечами:
– По моим сведениям, Гарсиа Хуанес был не таким уж хорошим врачом. Он мог просто перепутать лекарства и погибнуть от несчастного случая.
– Вот видите, сеньорита: у вас есть мнение даже о медицине. Скажите же на милость, чему я могу вас научить?
Награда за подвиг
На центральной площади города Лацень играл духовой оркестр. Стояла середина дня, танцевальная площадка пустовала. Медным звукам оркестра внимала горстка посетителей летнего ресторана, пара часовых у ратуши да несколько кобыл у коновязи. На зло судьбе, не пославшей слушателей, музыканты с двойным усердием надували щеки. Пуще прочих старался тромбонист: закатив глаза, покачивался из стороны в сторону, будто в трансе. Его «фа-фа-фа» насквозь пропитывала грусть.
Поручик Дитрих фон Дорт пил чай в летнем ресторане и ожидал своего часа. Он был вызван для беседы в армейское отделение когтей кайзера к двум часам, оставалось минут пятьдесят. На душе было исключительно скверно.
Нет, предстоящая беседа его не волновала, поскольку являлась формальностью. За блестящую победу в бою у станции фон Дорта представили к повышению. А все производства в чинах заверяются когтями кайзера, потому-то его и вызвали на разговор. Майор когтей в приглашении напрямик называл Дитриха героем и обещал, что встреча займет не больше получаса.
Груз, лежавший на душе, имел иную причину. Эйфория победы, хмельная, как огненный шнапс, ушла на следующий день. А осталась – мучительная память о том, что он сделал. Эту память было не погасить привычными рассуждениями о воле господа. По меньшей мере трижды в тот день Дитрих поступил по своей личной воле, отнюдь не божьей. Он не спас Зейдвиста, не оттолкнул с пути пули, хотя имел на это время. Он принял командование на себя, хотя по уставу командовать должен был поручик Шпеер. И наконец, то, последнее, что Дитрих совершил уже после боя… Этот поступок больно было даже обозначить ясным словом. Ощущался он так, будто в душу Дитриха забили ржавый гвоздь.
Поверх чашки чаю поручик смотрел на площадь и думал: что здесь переменилось к лучшему? Лацень захватили три месяца назад. Что хорошего принесла городу власть кайзера? Что-то же принесла, верно?
Ну, по меньшей мере, стало чисто. Тогда, после отступления олландцев, площадь стояла истоптанная сапогами и заваленная конским дерьмом. А теперь – каждый булыжник блестит. Затем, играет оркестр. Правда, как-то грустно: фа-фа, фа-фа-фа-фа… Но играет же, никто не запрещает. Прохожие дангарские офицеры бросают монеты в коробку… Что еще есть на площади? Фонтан, он же – источник воды для горожан. К фонтану стоит очередь женщин с ведрами. Только женщины, ни одного мужика. Совесть Дитриха болезненно заныла, но он возразил ей: это просто совпадение! Не все олландские мужчины ушли на войну, даже четверть не ушла! Воюют здесь, в основном, дворяне, а простой люд пашет, как и в мирное время. Почему одни женщины у фонтана? Может, здесь так принято – чтобы по воду бабы ходили…
Несколько девушек в очереди были недурны собою: округлые бедра под красными юбками, белые сорочки, заметные груди, длинные косы. Поручик заставил себя отвести глаза. Он был женат, и за год похода ни разу не изменил супруге.
– Ай!.. – воскликнули рядом. Раздался звон фарфора.
Дитрих обернулся. Барышня за соседним столиком опрокинула чайную чашку и теперь пыталась спешно убрать лужу салфеткой. Чай, очевидно, был горяч. Задев лужу пальцем, барышня обожглась и снова воскликнула:
– Ай!
Подошел официант и принялся убирать беспорядок. Она что-то сказала по-олландски: видимо, просила прощения. Официант что-то ответил, видимо: «Не стоит беспокойства! Пересядьте за чистый столик». Она осмотрелась. Свободных столиков было предостаточно, но она почему-то задержала взгляд на Дитрихе. И он почему-то сказал:
– Прошу, сударыня.
Он не знал, почему ее пригласил. Может, потому, что у нее был красный обожженный пальчик, и она так по-детски дула на него.
Барышня помедлила с решением, окинула взглядом его нашивки и погоны, потом взяла сумочку и села за столик Дитриха. Она была изящна и тонка костью, не в пример тем девахам с ведрами. Носик вздернут, на белой щеке премилая родинка, а русые волосы отчаянно вьются – будто целое облако разместилось на голове. Поверх этого облака пыталась удержаться соломенная шляпка.