Эшвуд (ЛП)

— Делайте что должны, — говорит Дориан. — Оставьте важные документы на моём столе. Они будут подписаны на рассвете.
— Благодарю. — Я встаю, киваю один раз и поворачиваюсь, чтобы уйти.
Когда я выхожу, я не оглядываюсь.
Наконец Кэтрин говорит:
— Отвратительно. Но это все Ваши улики?
— Да, — отвечаю я. — Это все мои улики.
Я заменяю банку и сумка закрывается.
Дориан проводит рукой по лицу.
  
— Боже всемогущий.
Кэтрин встаёт, стряхивая невидимую пыль с юбок.
— Я надеюсь, вы будете в безопасности при его транспортировке.
— Буду.
— А принц? — спрашивает она. — Ему скажут?
— Ему скажут то, что ему нужно услышать. Мы выступаем на рассвете, — ровно говорю я. — Нет нужды в театральности. Он не сбежит.
Дориан кивает.
Она не протестует, когда я встаю и желаю им обоим спокойной ночи. Она дарит мне сдержанный, грациозный кивок.
— Тогда, полагаю, этот кошмар почти закончился.
Она поворачивается и скользит из комнаты — каждый шаг плавный, отработанный. Словно она только что не смотрела в лицо безумию не мигая.
Часы спустя я жду под живой изгородью у края сада особняка, плащ накинут на плечи, сапоги утопают в земле. Мой пар клубится на холоде. Ни собак. Ни патрулей. Только гул спящего острова Эшвуд.
Карета прибывает незадолго до трёх.
Без опознавательных знаков. Маленькая. Запряжённая одной серой в яблоках лошадью.
Кучер не слезает. Но пассажир — да.
У неё силуэт Кэтрин. Те же бледные перчатки. Тот же подбитый мехом плащ. Она идёт быстро, целеустремлённо — голова опущена, движения чётки. Без фонаря. Без сопровождения. Прислуга не просыпается. Никто не видит, как она уходит.
Кроме меня.
Я следую на расстоянии. Не слишком близко. Пока нет.
Карета катится по брусчатой дорожке к меньшему портовому району поместья, где старые особняки держат ставни закрытыми, а ветер с воды завывает о камни. Она сворачивает на развилке, которую я знаю слишком хорошо — направо, где всё ещё стоит боковой дом вдовствующей герцогини.
Место, которое никто не посещал неделями.
Я слезаю с лошади и иду пешком.
Из-за железной ограды я смотрю, как она выходит, идёт по дорожке и стучит в дверь. Не тихо. Как будто она там своя. Экономка открывает. Ни вопросов. Ни недоумения. Просто кивок, и дверь распахивается.
Они приседают в реверансе, впуская её.
Я жду тридцать секунд, может, меньше. Затем подхожу к крыльцу, стараясь ступать легко на камень. Я прибываю через несколько минут после того, как она исчезает в дверях.
Дверь не заперта.
Она открывается под моей рукой без сопротивления.
Внутри всё темно. Ни даже свечи в передней. Дом тих.
Я вхожу, закрываю за собой дверь и обнажаю клинок. Спускаясь в нижние комнаты особняка, я считаю её шаги по звуку.
Сверху нет света. Только мерцание внизу.
Здесь, внизу, тишина глубже — влажный камень, старое дерево. Я следую за ними, пока путь не исчезает в коридорах для прислуги.
Затем — глубже.
Запах бьёт первым.
Старая кровь. Застоявшийся пот. Консерванты.
Коридор заканчивается ржавой дверью. Она приоткрыта на щель — достаточно.
Я под землёй. Это подвал-убежище, построенное для войны — каменные полы, железные крюки. Полки.
И тела.
Их дюжины. Не все целые.
И тут Анна поворачивается, нося её, как тонкий шёлк. Иллюзия совершенна — лицо, голос, даже осанка. Но теперь в маске есть изъян. Трещина за глазами.
Она не вздрагивает.
Только дарит усталую, элегантную улыбку.
— Тебя здесь не должно быть, Габриэль, — говорит она. — Если нас обоих поймают, Дориан будет крайне недоволен. Особенно когда вдовствующая герцогиня вернётся и найдёт нас в её доме.
Она бросает на меня взгляд искоса — всё ещё просчитывает, всё ещё ищет карту, чтобы разыграть.
— Он ревнивый муж, как никак.
Я достаю пистолет и нацеливаю его прямо в её сердце.
— Довольно, — говорю я. — Всё кончено, Анна. Сними лицо герцогини.
КЭТРИН
— Мы никогда не были равны, — голос вдовствующей герцогини источает яд, пока она кружит вокруг меня. — И это не недостаток, дитя. Это благословение. Разве ты не видишь? Ты не скована мирскими цепями равенства. У тебя есть цель куда более великая. Ты, Кэтрин, спасение, которого я ждала. Приведённая сюда ради меня, чтобы распутать проблемы.
Её глаза жестоко сверкают.
— А теперь… теперь ты умрёшь за меня. Не так ли, Кэтрин?
Я смеюсь.
— Всю свою жизнь я была окружена ядом и злобными желаниями, скрытыми за масками приторной верности. Но ты… — Я кружусь к ней, глаза пылают. — Я ошибалась. Те, кто говорит только когда хотят чего-то, когда им есть что получить, не заботятся обо мне. Они не заботятся ни о ком. Не по-настоящему.
Мой голос становится жёстким, дрожит от ярости и истощения.
— Они бы заботились, только если бы я горела заживо, пылала с золотом, зашитым под юбками. Только тогда я была бы ценной.
Вдовствующая герцогиня гремит смехом.
— О, моя дорогая, ты начинаешь понимать. Эта искра огня в тебе — и проклятие, и оружие. Используй её с умом.
Я с трудом сглатываю. И всё же… несмотря ни на что, несмотря на его жажду крови и звериный голод, Дориан никогда не лгал о том, кто он есть, когда это имело значение.
Не по-настоящему.
Я стискиваю зубы и понижаю голос до смертельного шёпота.
— Монстром никогда не был Дориан. Это всегда была ты, матушка.
Её смех эхом разносится по холодной комнате.
— Думаешь, ты всё разгадала? Позволь мне рассказать тебе кое-что об этом огне — в ночь, когда камера ужасов Дориана сгорела дотла. Я была там.
Её слова врезаются в меня.
Но нет времени на восстановление.
Дверь со скрипом открывается, и прибывает гость.
Холодные камни под моими коленями впиваются в плоть, но я не двигаюсь из своего положения у стены, где я закована в цепи.
Анна стоит позади, шепча с той ядовитой улыбкой:
— Смотри, Кэтрин. Смотри, как ты становишься тем, чего боишься.
Бархатные шторы раздвигают и передо мной на испачканной кушетке распластана женщина — бледная, дрожащая, её губы, ярко накрашенные красным. Это горничная.
Её конечности дрожат от ужаса, когда приближается мужчина в маске.
— Называй меня Дорианом, — рычит мужчина.
Меня тошнит от их фарса.
Женщина пытается отползти, но он хватает её за запястья, его ногти впиваются в нежную кожу, которая белеет от давления, когда он отталкивает её назад. Его руки блуждают с намерением оставлять синяки, разрывая шёлка и кружево, срывая пуговицы с швов. Женщина задыхается, когда он стаскивает её на кушетку.
— Перестань! Нет! — Её голос сырой и сломанный, но он затыкает её жёстким поцелуем. Я слышу, как его зубы скребутся о её. Густая слюна капает из их ртов.
Позади меня Анна усмехается. Это влажный и жестокий звук.
— Такие красивые звуки, правда? Прекрасная песня отчаяния.
Внезапно Анна выступает вперёд и трансформируется.
Я больше не знаю, что я вижу.
Она извивается, пока не становится не более чем отражением кого-то, кто носит моё лицо.
Она… я?
Я хочу закричать, но ни звука не вырывается.
Это была она всё это время…
Она… монстр…
Вдовствующая герцогиня Эшвудская садится верхом на горничную, прижимая руки к её плечам, ногти впиваются, пока кожа не лопается. Кровь стекает по её ключице и лужицами собирается на каменном полу.
— Тихо теперь, — мурлычет Анна. Она наклоняется, пока её губы не касаются уха женщины. — Нирвана грядёт, маленькая. Ты познаешь рай.
Одним быстрым движением обнажается кинжал. Он выскальзывает из-под её рукавов — ничего, кроме холодной стали. Улыбка Анны расширяется вместе с её безумным, диким выражением глаз. Она не колеблется. Она вонзает глубоко в горло женщины с отвратительным хлюпаньем.
  
Кость трескается.
Кирпичная стена ударяет меня в спину, когда я отшатываюсь назад, потрясённая.