Эшвуд (ЛП)

Эти глаза… чужие.
Дориан… что же с тобой стало?
Он видит меня, но я не жду, пока он придёт за мной. Я бросаюсь в сторону, прочь с пути, отползая на коленях и прячась под телегой с мясом.
— Ешь, — шепчу я, обхватив себя руками. — Пожалуйста…
Телега грохочет, когда он прыгает на неё. Запах маскирует меня.
Ящик трясётся, когда он вонзается в пиршество.
Звук невыносим — рвущий, рычащий, жующий. Он пожирает, когтями загребая пропитанное кровью мясо в свою разверстую пасть. Его хвост хлещет позади, выдирая деревья.
  
Пот течёт по моему лицу. Я сижу на корточках очень низко, руки дрожат, каждый инстинкт кричит мне бежать.
Он съедает всё.
И затем — тишина.
Раздаётся вопль и Дориан падает на грязную землю рядом со мной, глаза дикие и безумные, он сверкает на меня. Его тело бьётся в конвульсиях. Он дёргается один раз, рука вытянута, как будто хочет схватить меня.
Дориан…
Я отступаю назад, затем снова, словно притянутый невидимыми нитями, его позвоночник неестественно выгибается, сухожилия дёргаются под кожей, как натянутая проволока.
Его рот открывается.
И затем его рвёт.
Кровь. Желчь.
И кожа.
Огромные приступы чёрного выплёскиваются из него фонтанами, шипя при соприкосновении с землёй. Его тело конвульсивно дёргается, шатаясь в сторону. Его когти рассекают пустоту. Он падает на четвереньки, затем его хвост сворачивается внутрь.
— Дориан, — выдыхаю я.
Он поднимает голову.
Он видит меня.
И в этих глазах — только ужас.
Дориан… он всё ещё внутри…
Его зрачки расширяются и сужаются, пульсируют, дёргаются, конечности судорожно движутся. Искажённые мышцы начинают разрывать себя. Его плечи складываются внутрь. Грудь проваливается, затем перестраивается.
Хрип вырывается из его разорванного горла.
— К-Кэтрин…
— Я здесь, — рыдаю я, и со слезами, текущими по щекам, я ползу к нему. — Я здесь — пожалуйста, борись. Держись.
Моё сердце болезненно сжимается.
Я не вынесу этого. Я не могу смотреть на него таким.
Его тело бьётся ещё раз, и затем он падает — конечности раскинуты, дёргаются в мокрых листьях. Кровь сочится из его носа, из его ушей. Он становится безвольным, его когти сжимаются, затем полностью исчезают. Его хвост рассыпается в чёрное месиво. Его спина хрустит, позвоночник сжимается, уплотняется, перестраивается во что-то отдалённо человеческое.
Я подныриваю под его тело, поднимая его голову себе на колени.
— Я здесь, Дориан. Я здесь.
Его кожа слезает и перестраивается, плоть перетекает, как жидкость. Его лицо — то, что от него осталось, — руина из мышц и костей, наполовину изменившееся, наполовину смертное.
Его кожа остывает под моими пальцами. Его черты успокаиваются. Кости перестают двигаться. Его тело замирает.
Он вернулся ко мне. Полностью человек. Обнажённый, пропитанный кровью, дрожащий — но человек.
И живой.
Он меняется, пока его глаза снова не становятся его.
— Я не знала, сработает ли это, — шепчу я. — Я думала… я думала, это может убить тебя. Мне было всё равно. Я просто не могла потерять тебя. Не могла.
Его губы приоткрываются. Хрип. Затем дыхание.
Он моргает.
— Принцесса…
Я смеюсь.
Я рыдаю.
Я уже не знаю, что делаю.
— Ты жив, — говорю я. — Проклятый дурак.
Одна рука поднимается, и пальцы слабо ложатся на мою грудь.
— Я кого-то ранил? — спрашивает он.
Он не ждёт ответа.
Он закрывает глаза.
Его грудь поднимается. Опускается.
— Я ничего… не… помню после того, как оторвало руку.
Я киваю.
— Она оторвалась. Потом отросла.
Его дыхание перехватывает.
— Это… гротескно.
Я улыбаюсь и прижимаюсь лбом к его лбу.
— Ты гротескен.
Он усмехается. Едва. Затем морщится.
— Не двигайся, — шепчу я. — Отдыхай. Просто отдыхай.
Его рука находит мою. Он сжимает её.
И затем его глаза закрываются, он погружается в сон.
Дождь ровно опадает вокруг меня.
Капли бьют по моим щекам. Лес молчит, лишь вода медленно капает с деревьев.
Битва окончена.
Монстры исчезли.
Пропитанный кровью склад остался позади. Я не знаю, кто выжил. Я не знаю, кто умер. Я не знаю, что ждёт нас, когда мы вернёмся.
  
ГЛАВА 22
 
Тайна
ДОРИАН
Мир возвращается ко мне медленно.
Первое, что я осознаю, — это перебор её тонких пальцев, гладящих мои волосы. Я лежу головой на коленях Кэтрин, мягкая ткань её юбок тёплая у моей щеки, дождевая вода и лилии струятся с её кожи, проникая в мои чувства. Глаза распахиваются, и я встречаю мягкое покачивание каретного фонаря, низкий скрип колёс по мокрому камню и её лицо, смотрящее на меня сверху вниз.
Мне нужно мгновение, чтобы понять, что я жив.
И вместо лихорадочного кошмара полусмерти, последовавшего за превращением, вместо сырой агонии, пришедшей после того, как я проглотил последнюю формулу, вместо жжения.
Просто… это.
Её прикосновение.
Холодное утреннее дыхание проникает через окно кареты и я слегка шевелюсь. Её пальцы замирают, затем снова начинают гладить мои волосы.
— Ты очнулся, — шепчет она.
Моё горло пересохло.
Моё тело ноет. Пульс тяжело бьётся в ушах, но он ровный. Контролируемый. Никакой красной пелены перед глазами. Никакого звериного голода в животе.
Я поворачиваю голову ровно настолько, чтобы посмотреть на неё. Её лицо спокойно, собранно, слегка бледно от недосыпа. Её устойчивые, окутанные бурей глаза скользят вниз, и она дарит мне слабую улыбку.
— Ты был без сознания несколько часов.
— Мне ничего не снилось, — бормочу я.
Она убирает прядь волос с моего лба.
— Тебе нужен был отдых.
Я пытаюсь сесть. Она мягко помогает мне, рукой поддерживая за плечо, и я стону себе под нос.
Боги, всё болит.
— Мы почти на месте, — говорит она. — Центр Эшвуда. Он сразу за гребнем.
Снаружи туман льнёт к холмам. Деревья всё также черны от ночного дождя.
Четверо выживших едут в карете позади нас: Элиза, Калеб, Бенджамин и Грегори. Ещё недавно дети. Теперь сироты, едва дышащие, едва человеческие после того, что они увидели. Пятеро сыщиков не вернулись. Их тела — то, что удалось извлечь, — сожгли и похоронили на опушке леса. Маленький участок, отмеченный лишь камнями. Нельзя было устраивать могилы. Настоящие могилы. Не тогда, когда правду нужно похоронить глубже костей.
— То, что ты сделала там…
Я поворачиваю голову, чтобы посмотреть на неё. Слова повисают между нами, невысказанные. Тем, кем я стал. Тем, откуда я едва смог вернуться. Тем, что она видела — и во что, несмотря ни на что, решила поверить.
— Я всё ещё здесь, — тихо говорю я.
— Да, — говорит она. — Ты здесь.
Город медленно поднимается перед нами. Вереница дымоходов и шпилей, размытых туманом. Чем ближе мы подъезжаем, тем отчётливее доносятся голоса вдалеке.
Я наклоняюсь вперёд, чтобы выглянуть в окно. Улица, ведущая к зданию суда, уже заполнена. Десятки горожан выстроились вдоль дороги — некоторые в туго затянутых плащах, другие с непокрытыми головами на холоде. Через равные промежутки стоят сыщики Боу-стрит. Люди Габриэля. Держат порядок. Держат тайны.
Толпа расступается, когда наша карета подъезжает.
Дверца открывается и Кэтрин выходит первой. Наступает тишина. На ней нет ни капора, ни плаща — только простое амазонское платье с пятнами засохшей крови по подолу. Она помогает мне спуститься и я кладу одну руку поверх её, когда выхожу.
Габриэль стоит у ступеней здания суда, скрестив руки, сюртук влажный от росы. Его лицо нечитаемо. Я киваю ему. Он кивает в ответ.
— Они думают, это была лихорадка, — тихо говорит Кэтрин.
— Пусть думают.
— Лихорадка, которая унесла пятьсот жизней?
  
— Лихорадка, вызванная утечкой газа из шахт, — повторяю я. — И чудо. Вот, что они запомнят.
Она ничего не говорит. Только смотрит, как сыщик помогает выжившим выйти из второй кареты. Самый маленький мальчик, Грегори, спотыкается, и Кэтрин тут же оказывается рядом, приседая, чтобы подхватить его.