Правило плохого парня (ЛП)

— Как он может быть таким ловеласом, если он настолько мерзкий? Не представляю, чтобы кто-то его хотел.
— Не знаю. Но девчонка с моего курса по креативному письму рассказывала, что он переспал с одной девушкой, потом просто сказал «спасибо» и ушел. Даже футболку не надел. Прошел всю улицу с сестринскими домами по пояс голый, на глазах у всех. Ну, видимо, никого не волнует, что он угрюмый тип, если у него хороший ч⁠л…
  
Я вытягиваю руку и прикрываю ей рот, распахнув глаза.
— Ладно, давай не будем обсуждать прелести придурка, с которым я сегодня встретилась. Серьезно, я не хочу думать о нем ни секундой дольше.
Мэйси начинает хихикать прямо у меня под ладонью, и я убираю руку, тоже усмехнувшись.
— Ладно. Кататься с ним будет весело…
Ага, конечно.
— Мэйс, он настоящий придурок. Поверь, в этом теле нет ни одной кости, способной на «веселье». Честно, я больше не хочу его видеть. Сегодня мне хватило с головой. Завтра утром позвоню Саммер, и она все решит. А потом я смогу сделать вид, что этого никогда не было.
Подруга смотрит на меня пару секунд, прикусывая нижнюю губу и пряча загадочную ухмылку.
Пусть думает что хочет, но повторения сегодняшнего не будет. И уж точно я не собираюсь снова подвергать себя такому издевательству.
Никогда. Больше.
  
ГЛАВА 4
 
СЕЙНТ
В отличие от большинства парней в команде, я жаворонок. Всегда таким был.
Так сложилось — с тех пор как в старших классах мне пришлось работать на полную ставку, чтобы было где жить и что есть. Если бы не работал, сидел бы голодным. Содержать жену и ребенка — это как раз то, чем должен был заниматься мой отец. Но он был слишком пропащим алкоголиком, чтобы делать что-то, кроме попыток напиться до смерти.
И хотя большинство из нас уже годами втянулись в этот режим, мои товарищи по команде все равно ноют и жалуются на ранние подъемы в пять утра для утренней тренировки.
Для меня это не проблема.
Когда в моей жизни все начало рушиться и катиться на дно, я ухватился за единственное, что у меня было — хоккей.
Он всегда был моим спасением. Сколько себя помню. Он давал выход всей моей агрессии, чтобы я не наломал дров, которые мне было бы не по карману расхлебывать.
Я помешался на этой игре с семи лет, когда впервые взял в руки клюшку. И быстро понял: чем больше вкладываешься, тем лучше будет результат.
Как-то в школе я услышал фразу: «Ты — продукт своей среды». То есть если тебя растили неудачники, то в девяти случаях из десяти сам станешь таким же.
Это статистика.
Но если во мне и есть что-то хорошее, так это упертость. Я отказался идти по их стопам. Хотя бы ради мамы. Она заслуживает хоть что-то хорошее в этой жизни. Я хочу, чтобы она мной гордилась.
Я знаю, что она любит меня. Но моя мать — жертва. Она поверила нарциссическому бреду моего отца, поддалась его манипуляциям и абьюзу. Именно это мотивирует меня, заставляет выкладываться на все сто и не соглашаться на меньшее.
Она.
Мой план всегда был один — попасть в НХЛ. Тогда я смогу поселить ее в хорошем доме в безопасном районе, где стены не осыпаются. Обеспечить всем необходимым, не задумываясь, где взять деньги. Вырвать ее наконец из лап отца, окружить заботой и сделать счастливой. А до тех пор я опускаю голову и иду к цели, не отвлекаясь.
К тому же я никогда не дам отцу удовольствия увидеть, что я стал таким же, как он.
И каждый раз, когда я выжат как лимон, я напоминаю себе об этом.
О том, что, несмотря на все обстоятельства, я стану больше, чем просто бедный парень с плохой репутацией, с дерьмовой жизнью и еще более дерьмовым отцом. Больше, чем ребенок, который расплачивался за еду мелочью и носил потрепанную экипировку, потому что другую не мог позволить. И главное — о том, что я никогда, ни в коем случае, не стану таким, как он.
Зажав конец хоккейной ленты зубами, я обматываю крюк клюшки, проверяя плотность обмотки.
— Бляяяя, — раздается рядом голос, и мой напарник Беннет Легро плюхается на скамейку, швыряя сумку на пол. — Ты не поверишь, что со мной в эти выходные приключилось.
Если честно, моя терпимость к людям вообще на нуле. Я не любитель пустых разговоров. Своих же парней по команде еле выношу — и то лишь потому, что выбора нет.
Но если уж и можно кого-то назвать другом, то этого болтливого, самоуверенного и совершенно не понимающего личных границ голкипера, который уселся рядом.
Мы играем вместе уже два года, и у этого ублюдка талант втираться в доверие, так что даже если бы я пытался отвязаться — не вышло бы.
Поверьте, я пытался. До посинения. Но похоже, «отъебись» на языке Беннета означает «люби меня вечно».
— Да уж, если это связано с тобой, то я точно поверю, — бурчу в ответ, делая вид, что сосредоточен на клюшке, хотя последние пять минут только тем и занимался, что перематывал ее, чтобы сократить этот разговор.
— Слушай, чувак, клянусь богом, я случайно нашел труп, — в его голосе смесь возбуждения и благоговения, будто это самое крутое, что случилось с ним за месяц.
— Знаешь, я правда тебе верю, Легро. Потому что где дерьмо — там и ты неподалеку.
— Что поделать, я магнит для такого, — бормочет он, доставая бутылку с водой. Он может бесить меня по поводу и без, но он один из лучших голкиперов, которых я когда-либо встречал.
За все годы в хоккее я усвоил: вратари — это отдельный подвид. И Беннет не исключение.
Он начинает переодеваться и качает головой:
— Это был пиздец. Единственный раз решил свалить с кампуса и тусануть на Бурбон, как турист, — и на тебе, труп прямо посреди улицы. Мягко говоря, травматичный опыт. Хотя, блять, думаю, я до сих пор немного пьян.
— Ну, ты же был на Бурбон-стрит. Чего ты ожидал?
Беннет пожимает плечами, проводя рукой по волосам:
— Я хотел просто оторваться и... ну, знаешь, «Ручную Гранату2» выпить — это же мое фирменное. А не стоять рядом с трупом, как какой-то следователь.
Я закатываю глаза, а он усмехается, демонстрируя зубы, которые для хоккеиста выглядят подозрительно ровными. Но он, как и я, никогда не снимает капу.
— Но самое удивительное — несмотря на труп, весь кампус обсуждает не это, а тебя.
— Просвети. Почему на этой неделе я стал темой для разговоров? — вздыхаю я.
— Все только и говорят о твоей... прогулке, — он игриво делает кавычки пальцами в воздухе, — по Греческому кварталу в одних трусах. Господи, чувак, ну оставь хоть что-то и для остальных.
Так и знал, что это всплывет. Но плевать. Люди все равно будут трепаться — какая разница, обо мне или о чем-то еще.
Если бы я переживал из-за чужого мнения, у меня не осталось бы времени ни на что другое.
Ну и что? Да, я люблю трахаться и сбрасывать пар. Иногда выхожу на улицу в трусах, потому что девушка выставила меня за дверь, когда я напомнил, что это был разовый случай.
Я не пью. Не употребляю наркотики. И не сплю с одной и той же девушкой дважды.
Я выработал четкую систему.
В раздевалку начинают заходить остальные парни, кивая нам в знак приветствия. Они уже знают, что вне льда я не особо разговорчив. Может, я и мудак, но мудак, который чертовски хорош в хоккее.
Я здесь только ради этого. Не заводить друзей. Не для чего-то еще, кроме как пробить себе дорогу в НХЛ.
Вот и все.
Остальное — лишь отвлекающий фактор. А мне отвлекаться нельзя.
Поэтому я записался на дополнительные занятия на льду. Мне нужно было поработать над скоростью, маневренностью, техникой владения клюшкой. Для меня не существует слова «провал» — а значит, я должен выжимать из себя все до последней капли.
  
Я левый нападающий «Хеллкэтс», и моя задача — бороться за шайбу, давить соперников, провоцировать их на ошибки, чтобы они заработали штраф, а мы получили численное преимущество. Неофициально я — громила, который доводит их до предела и заставляет сорваться.