Правило плохого парня (ЛП)

— Что? — спрашивает он, заметив мой взгляд на него.
— Ничего. Готов?
Он кивает.
— Веди, Золотая Девочка.
  
ГЛАВА 24
 
СЕЙНТ
— Привет, мам. Привет, пап, — Леннон встречает родителей сладкой улыбкой, наклоняясь, чтобы обнять их обоих. Как и в прошлый раз, все выглядит механически. Сухо. Так, словно это делается по обязанности, а не от настоящей привязанности.
  
Динамика между ними совсем не такая, как я себе представлял, когда читал статьи об их идеальной семье.
— Я так рада, что ты смогла сегодня прийти, дорогая, — пропевает ее мать, а потом переводит взгляд на меня. — И ты привела… Сейнта. Как мило.
Я усмехаюсь, поднимаю руку и слегка шевелю пальцами.
Леннон возвращается ко мне под бок, обвивая руками мою талию и смотря вверх:
— О, надеюсь, ничего, что он сегодня с нами? Ему нужно набрать еще несколько часов общественных работ, и я подумала, что это отличный повод.
Ее отец прочищает горло:
— Прости, общественные работы… для резюме?
Когда я перевожу взгляд на него, его лицо почти такое же красное, как волосы, а на мне — самая самодовольная ухмылка, какую я могу изобразить. Я собираюсь наврать что-нибудь в поддержку ее маленькой лжи, но она опережает меня.
— О нет. Он обязан отчитаться об этом своему офицеру по надзору.
Я едва сдерживаю смех, рвущийся из груди. Чертова девчонка.
Сохраняя нейтральное выражение лица, выдыхаю:
— Да, я так рад, что Леннон любит меня безусловно и не осуждает за ошибки прошлого. Похоже, они меня преследуют, все время догоняя.
Леннон фыркает, привлекая мое внимание, и, надув губу, произносит:
— О, милый, это потому что у тебя тюремные татуировки… такие вещи никогда не исчезают.
Я тихо смеюсь.
— Леннон, дорогая, — вмешивается ее отец, прерывая это невольное состязание, — думаю, тебе стоит пойти внутрь к детям. Мы с мамой должны немного поговорить с доктором Бейкером и сейчас присоединимся. Мы… поговорим позже, — говорит он, снова находя мои глаза.
С того самого момента, как он увидел меня рядом с ней, его взгляд был прикован ко мне, скользя по татуировкам на руках, вниз — к старым рабочим ботинкам на ногах, молча вынося приговор, исходя только из того, как я выгляжу и во что одет.
Решил, что я не подхожу для его дочери.
И он ведь прав… но пусть катится нахрен со своим самодовольным, высокомерным отношением.
К черту его осуждение, он сам живет в стеклянном доме, набитом скелетами, больше, чем у кого бы то ни было.
Разница лишь в том, что он умеет прятать их лучше других.
А я стану тем, кто разобьет этот стеклянный дом к чертовой матери, сровняю его с землей, пока не останется ничего.
— Сейнт? — тихий голос вырывает меня из мыслей, и я опускаю взгляд на Леннон, глядящую на меня с нахмуренными бровями и растерянным выражением. — Ты слышал, что я сказала?
— Нет, извини, что?
Она выглядит немного озадаченной, но повторяет медленно:
— Я сказала, что мы пойдем внутрь, пока мои родители разговаривают с доктором Бейкером, — она машет рукой в их сторону, пока они переходят через холл и исчезают из виду.
Я киваю, предпочитая промолчать.
— Ну ла-а-адно. Пошли.
Леннон разворачивается и идет по коридору до самого конца крыла. Стены выкрашены в яркие желтые, зеленые и голубые тона, усыпаны рисунками, сделанными пальцами. Среди картин — поделки из палочек от мороженого, цветы из цветной бумаги, а двери всех палат украшены в осенней тематике.
Впервые, наверное, я бы назвал больницу… жизнерадостной.
— Классно, правда? — тихо говорит она, следя за моим взглядом. — Чувствуется, что это не больница, а скорее дом вдали от дома.
Она права. Видно, что персонал старается, чтобы детям здесь было комфортно. Я был в больнице всего несколько раз, и в основном из-за хоккея. Парочку — из-за отца.
Однажды мы с ним так подрались, что мне понадобились швы. Мне тогда было лет одиннадцать, и пластырь «бабочка», которым я пытался стянуть кожу, все время отходил, а кровь лилась по всему дому. Это его только сильнее разозлило.
Я был сильно напуган, когда мы приехали в больницу, в основном потому, что боялся, что случится, если скажу правду. Он сказал медсестрам, что это шайба отскочила в щеку, хотя на самом деле это был его кулак.
Он даже не позволил маме пойти с нами, и мы сидели в приемном покое, залитые кровью, несколько часов той ночью. Я ненавидел то место. Оно было ослепительно белым, стерильным, а запах антисептика не выходил из носа до конца вечера.
По крайней мере, у этих детей есть люди, которые заботятся о них и стараются сделать их пребывание здесь более терпимым, более теплым.
— Будь я ребенком, меньше всего я бы хотел застрять в больнице. Испуганным, растерянным, вдали от дома, семьи, друзей, — говорю я, умалчивая, что сам был этим ребенком не раз. Тем, кто чувствовал себя одиноким, даже сидя рядом с врачами, медсестрами, взрослыми, которые могли бы помочь, если бы тогда у меня хватило смелости сказать правду. — Хорошо, что они создают им домашнюю атмосферу.
Ее выражение смягчается, уголок губ приподнимается в улыбке:
— Вау, пожалуй, это самое доброе, что я от тебя слышала.
— Ага, ну не привыкай. Мне нужно поддерживать плохую репутацию.
— Мгм.
Мы останавливаемся у двойных дверей в конце коридора, и она толкает их. Не знаю, чего я ожидал, но точно не игровой комнаты. Несколько детей сидят за деревянными столиками на крошечных стульях, раскрашивают картинки. Парочка детей устроились на большом синем кресле-мешке в углу с книжками с картинками, одна девочка лет пяти-шести, с кнопочным носиком, катает по комнате маленькую продуктовую тележку, полную коробочек, сделанных из переработанных материалов, вместе со старшей медсестрой.
На стене нарисована огромная радуга, море облаков и горшочек с золотом на конце.
— Мы что, на свидании в игровой, Золотая Девочка? — спрашиваю я, бросив на нее взгляд и усмехаюсь, когда она закатывает глаза и тихо смеется, едва слышно.
— Пусть будет так, если хочешь. Здесь дети играют, а значит, и мы будем проводить время с ними. Пошли, познакомлю тебя с парой ребят.
Я следую за ней к небольшому деревянному столу, где сидит мальчик в серой плюшевой пижаме. Он поднимает глаза, и улыбка, расцветающая на его лице при виде Леннон, почти способна растопить мое черное сердце.
Почти.
— Лемон! — восклицает он, опрокидывая маленький синий стул и бросаясь к ней так быстро, как может, таща за собой небольшой кислородный баллон на колесиках. Она приседает, раскрывая руки, и он врезается в них, обвивая ее шею и крепко прижимаясь.
Он явно хорошо ее знает, чувствует себя рядом с ней в безопасности, чего я не ожидал. Похоже, она бывает здесь чаще, чем я думал.
Можно добавить к ее золотому списку достижений.
Только это… вызывает у меня настоящее уважение.
— Привет, малыш, — тихо говорит она, спустя секунду отстраняясь и поднимая взгляд на меня. — Я хочу тебя кое с кем познакомить.
Мальчик напряженно смотрит на меня — не враждебно, скорее осторожно.
— Это мой друг Сейнт. Он сегодня пришел со мной. Знаешь что? Он обожает раскрашивать.
Блять. Я не раскрашивал с… пяти лет.
— Сейнт, это Декер.
Я на незнакомой территории. Мне что, пожать ему руку? Дать пять?
— Привет, — наконец говорю, слегка махнув рукой. — Рад познакомиться.
Декер просто смотрит на меня огромными карими глазами, изучая. Наконец говорит:
— А ты почему такой высокий?
Я хмыкаю и пожимаю плечами:
— Таким родился, наверное.
Он кивает, поджимая губы:
  
— А я родился с поломанным сердцем, — он слегка распахивает халат, показывая мне толстый неровный шрам, идущий по центру груди и исчезающий под тканью.
Черт.
— Ну, это прикольный шрам. Из-за него ты выглядишь по-настоящему ахри... — я закрываю рот рукой. — Я имею в виду... Из-за него ты выглядишь по-настоящему круто.