Правило плохого парня (ЛП)

Декер расплывается в улыбке, сияя от гордости:
— Да, мой папа говорит, что я самый крутой парень, которого он знает. Может, это правда. Хотя иногда думаю, он просто так это говорит. Он же мой папа.
Я качаю головой.
— Нет, ты точно самый крутой ребенок, которого я знаю.
Он единственный ребенок, которого я знаю.
Леннон улыбается с самодовольным видом, и я понимаю — она мне это теперь никогда не забудет.
  
Что? Мне просто хреново от того, что он застрял здесь. Если уж я и буду с кем-то добр, то с ним.
— Эй, Декер, покажи Сейнту свои рисунки? — предлагает Леннон, кивая на стол, за которым он сидел. — Думаю, ему будет интересно.
Декер смотрит на нее, потом на меня, и я киваю.
— Ладно, — говорит он, берет свой кислородный баллон и возвращается к столу. — Это мои супергерои. Они спасают всех детей с плохими сердцами, легкими и мозгами. Они могут спасти кого угодно. Это их суперсила.
Листы перед ним изображают супергероев, раскрашенных почти без выхода за линии, с нарисованными сердцами.
— Круто. Я бы так не смог, — честно говорю я, наблюдая, как он берет голубой карандаш и закрашивает грудь одного из героев.
Леннон склоняется ко мне, вставая на цыпочки, чтобы прошептать в ухо:
— Папа написал, попросил подойти к ним с мамой. Справишься здесь один?
На секунду я впадаю в панику. Я же понятия не имею… как вести себя с такими детьми. Буду импровизировать, как никогда в жизни.
— Это легко, — говорит Декер, не поднимая головы. — Я научу тебя раскрашивать по линиям, если хочешь.
Я перевожу взгляд с него на Леннон, потом обратно и вздыхаю, проводя рукой по волосам:
— Ладно, хорошо.
— Я быстро, обещаю, — говорит Леннон нам обоим, но бросает мне заговорщицкую улыбку и выходит.
И вот так я оказываюсь, втискивая все свои сто девяносто три сантиметра в этот крошечный стул, раскрашивая супергероев с мальчиком с больным сердцем и шрамами… такими же, как у меня.
  
ГЛАВА 25
 
ЛЕННОН
Наверное, я должна бы немного больше волноваться, оставляя Сейнта одного с Декером, ведь это же… Сейнт. Но сейчас надвигающийся разговор с родителями пугает меня куда сильнее.
Он взрослый, и я думаю, он справится с десятью минутами в игровой комнате среди детей и игрушек.
Хотя, с другой стороны…
— Леннон.
Я замираю на полушаге, когда папа зовет меня по имени, и мой взгляд невольно скользит к нему и маме, они стоят в коридоре с серьезными лицами. Я буквально чувствую их разочарование, и от этого у меня в животе все сжимается.
Боже, когда наши отношения стали такими? Такими сломанными. Они же мои родители, и я ненавижу чувствовать это… но чувствую.
Думаю, все началось тогда, когда пелена начала спадать с моих глаз, когда я стала замечать, как мало контроля у меня было над собственной жизнью, собственными выборами, собственными решениями.
«Когда папа навязал мне Чендлера, зная о том, что между нами произошло, — это стало последним гвоздем в крышку гроба», — шепчет голос в глубине сознания.
Все эти вещи и есть причина, по которой я чувствую себя так, и как бы мне ни хотелось, чтобы было иначе… вернуться назад уже невозможно. Я не могу просто забыть или притвориться, что ничего не было.
Я люблю их — они мои родители — но это моя жизнь. И я буду распоряжаться ею по своей воле.
— Хэй. Я получила ваше сообщение, но, эм… я оставила Сейнта с детьми, так что не хочу надолго отлучаться, — говорю я, мой взгляд перескакивает с одного на другого. — Все в порядке?
Губы отца искривляются в гримасу раздражения при упоминании имени Сейнта. Они оба еще не проронили ни слова, но я уже прекрасно понимаю, к чему пойдет этот разговор.
С вздохом, он смотрит на маму, а затем снова на меня, насмешливо приподнимая густую бровь.
— Что происходит, милая?
— В смысле? Я здесь, чтобы порабо…
— Леннон. Ты прекрасно знаешь, что я не об этом, — обрывает он меня, а мама в этот момент протягивает руку и кладет свои ухоженные пальцы с французским маникюром ему на руку, словно ему нужна чертова поддержка, чтобы вести этот разговор. — Я имею в виду… этого непонятного парня. Ты никогда даже не упоминала о нем ни мне, ни матери, а потом ты просто появляешься на благотворительном вечере с ним, на дурацком мотоцикле, и полностью застаешь нас врасплох. Ты сама не своя. Что на самом деле происходит?
Я четко слышу каждое его слово, несмотря на тяжелый ком, застрявший в горле.
— Ничего не происходит. Сейнт — мой парень, и он… он ко мне хорошо относится. Он мне не безразличен.
Как это ни странно, но кажется, это самая легкая ложь, которую я произносила за долгое время. Сейнт, может, и козел, и с ним не все в порядке, но по крайней мере он честен и остается верен себе. Он не притворяется кем-то другим. Это освежает. Это по-настоящему.
— О, милая… — мама делает шаг вперед и поднимает руку, беря мое лицо в ладонь. Я чувствую, как ее большой палец нежно скользит по моей щеке, этот мягкий жест заставляет мое сердце сжаться. Мои родители никогда не были особенно ласковыми. Ее выражение лица мягкое, когда она говорит: — Я верю, что он тебе не безразличен, Леннон. У тебя всегда была слабость к бродяжкам.
Я цепенею, мой позвоночник выпрямляется, словно меня окатили ледяной водой. Я не успеваю вымолвить и слова, как она продолжает, добивая свою точку зрения.
— Он тебе не пара, а сейчас ты ослеплена… его внешностью, вниманием. Всем тем, чего так жаждет юная девушка вроде тебя.
Я отступаю назад, убирая ее руку со своего лица. Не хочу, чтобы она меня касалась.
— Дорогая, — говорит отец, приближаясь ко мне. Его зеленые глаза, так похожие на мои, суровы, а взгляд полон неодобрения. Он засовывает руки глубоко в карманы отглаженных брюк. — Мама права. Хочешь ты это видеть или нет, но мы твои родители, и мы знаем, что для тебя лучше.
Я почти фыркаю, почти говорю ему, что единственное, что он знает, — это то, что лучше для него. Для его репутации.
Я обхватываю руками свою талию и качаю головой.
— Вы ошибаетесь. Вы…
— Мы не ошибаемся, и чем скорее ты поймешь, что происходит, тем скорее образумишься, — тихо произносит мама, слегка приподнимая подбородок и сглаживая ладонями полы своего жакета. — Мы всегда знали, что для тебя лучше. Обеспечивали тебе все самое лучшее. Дарили тебе все, чего ты только ни желала, Леннон. Этот парень… он отброс. Он из тех, кто получит от тебя все, что захочет, и бросит тебя на произвол судьбы.
— Прекратите, — говорю я, и это слово громко разносится по коридору. — Просто хватит. Я не буду стоять здесь и слушать, как вы неуважительно отзываетесь о нем. И обо мне.
Я с трудом сглатываю, и между нами повисает тягостное молчание. Пусть между нами всего лишь договоренность, но я не стану слушать, как они о нем говорят, ведь его нет здесь, чтобы защитить себя.
Мой взгляд обращается к отцу, и я сужаю глаза.
— Разве вам еще не хватило?
— Ради всего святого, Леннон. Я же говорил тебе, Чендлер…
— Нет, — я выпрямляю спину, собирая все свое мужество. — Нет. Я не хочу слышать ничего о Чендлере и тех оправданиях, которые вы для него продолжаете придумывать. Я больше не хочу разговаривать. Сейнт — мой парень, и это не изменится только из-за того, что он вам не нравится. Если вы еще не заметили, я взрослый человек, способный принимать собственные решения. Я выбираю его.
Внутри все сжимается от нервного напряжения, пока я разворачиваюсь и ухожу, несмотря на то, что они оба зовут меня и приказывают остановиться. Я не останавливаюсь, пока не добираюсь до игровой комнаты, и только тогда выпускаю воздух, который все это время держала в груди, позволяя себе единственную мгновенную секунду прочувствовать… все это до конца.
  
Это настоящая дилемма. Я больше всего на свете хочу насолить родителям, показать им, что я буду сама по себе, буду управлять своей жизнью, какой бы ценой это ни обошлось. Где-то на своем пути я растеряла частички себя, и теперь мне предстоит найти их заново. Сложить воедино. Никто не сделает этого за меня.