Правило плохого парня (ЛП)

Я потратила неприлично много времени за последние двадцать четыре часа, снова и снова прокручивая в голове каждую секунду… того, что бы это ни было, между мной и Сейнтом на катке.
Я пыталась перестать об этом думать. О нем. Должна бы притворяться, что этого вообще не случалось, но у меня не получается.
Для девушки, которая ни разу в жизни не испытывала оргазма — и не из-за отсутствия попыток, — я чувствовала, что вот-вот взорвусь только от того, как его дыхание скользило по моему уху и как его пальцы вжимались в заднюю сторону моего бедра, прижимая меня к себе, пока он шептал мне в ухо самую грязную фразу, что я когда-либо слышала.
  
Обо мне.
Это был самый горячий момент в моей жизни, несмотря на то, что поверх всего нависал факт: мое нелепое влечение к нему — абсурд. И что он, по сути, последний человек на планете, к которому я должна испытывать хоть малейшее желание.
На самом деле, это единственный случай, когда хотела кого-то так сильно, что это причиняло почти физическую боль. Там, между бедер, все пульсировало, пока я не начала бояться, что просто вспыхну и сгорю.
С Чендлером я никогда такого не чувствовала. Даже близко. Еще одно подтверждение того, что разрыв с ним и полное нежелание оглядываться назад — верное решение. Не то чтобы нужны были дополнительные аргументы. Его измена была более чем достаточной причиной.
И вот, проведя последние сутки в навязчивых мыслях о Сейнте, я скоро увижу его впервые с того момента.
При родителях.
В окружении волонтеров в детской больнице, где мы собираемся провести день.
Я думала, что следующая встреча с ним мне понадобится только на предстоящем балу, но, видимо, с учетом всего происходящего я забыла вписать сегодняшнюю волонтерскую работу в свой планер.
Совершенно не в моем стиле.
Обычно я человек типа А, одержимо организованная во всем, но в последнее время… мои мысли заняты другим. Вот почему я сегодня утром отправила ему сообщение — нет, даже не попросила, а умоляла — прийти сюда со мной.
Я была в шоке, когда он согласился и сказал, что встретит меня здесь.
Мой пульс сбивается, когда я вижу, как он неспешно идет по тротуару, и я заставляю себя сделать глубокий дрожащий вдох и перестать вести себя как дура. Это же тот самый парень, который переспал, кажется, со всем женским спортивным составом кампуса. Сволочь, грубый, наглый и эгоистичный.
«Но он не обязательно должен тебе нравиться, чтобы хотеть повторить вчерашнее», — ехидно говорит голос в моей голове, и я мысленно стону.
Все будет прекрасно. Просто замечательно.
— Золотая Девочка, — негромко произносит он, останавливаясь передо мной. Его полные губы чуть поднимаются, когда он замечает мои заплетенные в косички волосы, и он тянется, чтобы закрутить кончик на пальце. — Миленько.
Я закатываю глаза на его снисходительный тон.
— Детям нравится.
Мгновение проходит в тишине, и от этого натянутого молчания мой желудок сжимается. Я отвожу взгляд, из-за недосказанности между нами повисает неловкое напряжение.
Чувствую, как он подходит ближе, пока мой взгляд остается на гладком бетоне у ног, и вдруг его губы скользят к моему уху. Я стараюсь не поддаться дрожи, что готова пробить меня насквозь.
— Не переживай, Золотая Девочка, — шепчет он. — Я никому не скажу, как сильно ты возбудилась, когда мои грязные, жадные руки тебя лапали.
Мои глаза в панике встречаются с его.
— С чего ты вообще…
Фраза обрывается, потому что я, как дура, сама в это вляпалась.
Черт.
Его самодовольная ухмылка становится только шире, бровь чуть поднимается.
Он прекрасно понимает, что делает, как и всегда. И, конечно, я реагирую именно так, как он хочет.
Запихнув руки в задние карманы джинсов, я делаю шаг назад, отчаянно пытаясь отдалиться, пока внутри меня бушует шторм ненужных, ненавистных чувств.
Я ненавижу его. Ненавижу. Ненавижу. Повторяю мантру снова и снова, потому что, очевидно, мне нужно напоминание.
Прочищаю горло.
— Спасибо, что пришел так быстро. Эм… Мои родители уже внутри. Это займет не больше пары часов, и, хоть обычно я и поддерживаю твои грубые выходки, здесь дети, так что давай без пошлостей.
Его брови чуть хмурятся, и он фыркает:
— Господи, Леннон. Я взрослый мальчик. Справлюсь.
— Да, ну а мне нужно, чтобы ты сегодня был хорошим мальчиком, говорю я. Когда он похабно ухмыляется, я качаю головой. — Вот, видишь?
— Не вести себя как идиот с детьми. Вести себя как мудак с твоими родителями. Понял, — бормочет он, отдавая честь. — Ну что, готова? У меня сегодня вечером дела.
Типа… другая девушка?
Господи, почему я вообще думаю об этом? Это ведь совершенно не мое дело, чем и с кем он занимается в свое время.
— Пошли, — говорю я, проходя мимо него к больнице, пытаясь сосредоточиться перед представлением, к которому, похоже, мы оба не готовы.
Сейнт молчит, пока мы идем по коридору, руки глубоко засунуты в карманы темных джинсов, взгляд направлен вперед.
Он не произносит ни слова, пока мы не доходим до входа в педиатрическое отделение, и тогда оборачивается ко мне, останавливаясь.
— Чем мы будем заниматься? — кивает он в сторону двери. — Там.
Я пожимаю плечами.
— Тем, что захотят дети. По сути, просто проведем с ними время: раскрасим картинки, почитаем, поиграем в Барби. Тут есть лабрадор-терапевт по кличке Маффин, он каждый день навещает ребят. Иногда мы делаем поделки или играем во что-нибудь.
— Ладно, предупреждаю сразу — я с детьми не особо лажу, — он на секунду замолкает. — Есть только одно, что я ненавижу больше людей, — говорит он, и я вопросительно приподнимаю бровь. — Маленьких людей. Тех, что задают тысячу гребаных вопросов: почему небо голубое, почему нужно дышать, чтобы выжить. Я единственный ребенок в семье и знаю о детях только то, что они срут в подгузники и все время орут.
Я прикусываю щеку изнутри, чтобы не рассмеяться. Сейнт и дети… ну да, неудивительно.
— Сейнт, большинство детей здесь не младенцы. Это малыши постарше и дошкольники. Да, они, скорее всего, засыпят тебя миллионом вопросов, но подгузники менять тебе точно не придется.
— Слава богу, — бормочет он, потирая ладонью затылок. — Это вообще не входило в договор, Золотая Девочка. Тебе просто повезло, что я хочу вернуть себе спокойное время на льду, иначе сидела бы тут одна.
Я смеюсь.
— Я уже сказала «спасибо», и этого тебе хватит. Давай, пошли. Опоздаем.
Он все еще ворчит себе под нос, пока мы проходим через двери и идем в кабинет координатора волонтеров. Женщина напоминает нам о правилах посещения, в частности о том, что перед тем, как войти в игровую комнату, нужно провести санитарную обработку. Закончив, она отпускает нас обратно в коридор.
Первое, что я вижу, — это моих родителей, беседующих с директором больницы перед игровой. Как всегда, мама одета так, будто пришла на деловую встречу, а не играть с детьми. На ней черные строгие брюки и блузка цвета топленого молока, и туфли «Chanel» на ремешке. Ее медово-русые волосы аккуратно собраны на затылке, ни одного выбившегося локона. На ее фоне я в старых джинсах, университетской толстовке и кроссовках чувствую себя недодетой, что само по себе абсурдно, но именно такой эффект Мадлен Руссо всегда производит на окружающих.
Рядом с ней я всегда чувствовала себя меньше, даже если она этого и не добивалась намеренно.
— Почему твоя мама выглядит так, будто идет на заседание совета директоров? Ваша семья и этим местом владеет? — шепчет Сейнт позади меня.
Я качаю головой.
  
— Нет. Это просто она. Ее вариант «повседневного» — это оставить дома жемчуг.
Оба моих родителя поворачиваются к нам, когда Сейнт тихо усмехается, и я нервно вдыхаю.
Начнем.
Прежде чем я успеваю сделать шаг к ним, чувствую, как ладонь Сейнта скользит к моей, и он переплетает наши пальцы, крепко сжимая мою руку.