Тебя одну (СИ)

Напрягаюсь, чувствуя, как тело шарашит озноб.
«Ты решила дать заднюю?»
Все внутри сопротивляется, но я заставляю себя встать и начать двигаться.
— Иван Федорович, — проговаривает Фильфиневич не без своей обычной надменности. — Я вас слушаю.
Иду наверх, как на заклание. Каждая новая ступенька лестницы кажется выше предыдущей, а гулкий стук каблуков вдруг ползет эхом, словно не в доме мы, а где-то в подземелье.
  
В спальне же мир теряет все звуки, умирая в вакуумной тишине. Побочные шумы моего организма — все, что я слышу. Визуально тут все иначе, но мне все равно становится дурно. Желудок сокращается и, сжавшись в жгучий клубок, резко толкается вверх. С трудом возвращаю его обратно.
Дело в том, что в стерильной комнате слишком много Димы.
Это проявляется через запах — броский, насыщенный и многогранный. Он не ограничивается скудным обволакивающим эффектом, характерным для парфюма из масс-маркета. Он пробирается сразу внутрь. Берет в оцепление центральную нервную систему и хищным порывом взывает к глубинным инстинктам.
Двигаюсь, будто в мороке одного из своих снов, но пытаюсь изучить обстановку. Не то чтобы мне реально интересно… Просто считаю разумным подготовиться к приходу хозяина, заняв самую выгодную позицию.
Поймав отражение в зеркале, сталкиваюсь со злостью.
Я ведь действительно выгляжу исключительно хорошо. Почему Люцифер проигнорировал это? Неужели я недостойна красивых слов и комплиментов?! Только матов и грубых команд?!
«Ох… Ты себя слышишь?! Ты ведь не из тех дурочек, которые ведутся на всю эту приторную чепуху!» — спорю с собой.
Спорю так рьяно, что чуть не довожу психику до срыва.
Дурочка — не дурочка, но мне очень хотелось понравиться Фильфиневичу.
Из-за Беллы я стала слишком уязвимой. Дай змее волю, она бы удушила не только меня, но и Люцифера, выжимая из него бесконечные заверения своей значимости.
Господи…
Мне себя бесполезно пытаться понять. Выход один — провалиться за пределы разума, позволив себе чувствовать все и сразу.
Без страха. Без запрета. Без разбора по логике.
Приглушив свет до минимума, освобождаюсь от платья. За ним на пол падают чулки и белье.
Волосы — вот моя одежда. Как в ту самую первую встречу. В девятьсот шестьдесят девятом.
А Дима…
«Я отрежу тебе язык и овладею тобой сзади…»
Как все будет на этот раз?
В песне группы Hozier[1] есть такая фраза: «Молись в опочивальне».
И я испытываю такую потребность.
Только вот…
Имею ли я право вновь обратиться к Богу? После всего, что мы натворили? После того, что хотим сделать? После того, что я не могу себе запретить чувствовать?
Дверь в спальню открывается, и мою кожу тотчас осыпает мурашками. Не потому, что где-то прорвался сквозняк… А потому что я моментально ощущаю присутствие мужчины, с которым провела шесть разных жизней и решилась разделить седьмую.
Семь раз мое женское начало против него бунтовало. И семь раз оно было им сломлено. Что бы я ни говорила, но сейчас внутри меня есть и то сопротивление, и та покорность. Сталкиваясь, эти две силы борются за власть. Вопрос в том, кто победит этой ночью? Кому из двух личин я отдам бразды правления? Той, что держится до последнего? Или той, что готова склониться перед его волей?
Самостоятельно обернуться, столкнуться со сдирающим слой за слоем кожу взглядом и двинуться ему навстречу — это как снять одну ногу с проволоки и застыть над пропастью в ужасающе неустойчивой позиции.
Но именно это я и делаю.
— На колени я не встану. И сзади тоже не хочу, — выставляю условия, невзирая на то, что тело предательски трясется. — Никакого минета, анала и прочего…
Фильфиневич внимает моим словам слабо. Если не сказать, что совсем никак. Схватив меня за предплечье, небрежно подтаскивает к кровати и опрокидывает на матрас, словно у меня нет ни независимости, ни веса.
Отползая к изголовью, неосознанно наблюдаю за тем, как Дима избавляется от рубашки и джинсов.
Широкие плечи, узкие бедра, длинные ноги, бугрящиеся мышцы, рост в потолок — ох уж эта неотесанная мужская красота. Никаким стилем ее не смягчить.
Каждое движение Фильфиневича кажется выверенным, будто он вынужден контролировать не только выражение лица, но и жесты. Четко прорисованные мускулы переплетаются с рельефом выпуклых вен — первое, что крепче всего цепляет взгляд. Поблескивающая даже в тусклом свете лампы влагой смуглая кожа — второе, что выдает его напряжение.
И вместе с тем…
Будь я трижды проклята, но в этот миг он излучает ту самую силу, которая деформирует мою физическую оболочку, поддает коррозии мои нервы и вытравливает остатки свободной воли.
— Ноги раздвинь, — последнее, что я улавливаю, прежде чем Дима накрывает мое тело своим.
Он ошпаривает, раздавливает, лишает воздуха, но я не уверена, что так уж ненавижу это.
[1] Отсылка к песне «Take Me To Church».
  
18
 
Вся Шмидт — гребаный миф,
в котором мне уготована мучительная смерть.
© Дмитрий Фильфиневич
Люцифер, чудовище, варвар… Кто я там еще у нее?
Да, падший. Да, черт возьми, сатана. Но и она ни хрена не святая. Тот еще бес в юбке! Если я громил города, то Фиалка, в угоду своим страстям, играла хитрее и жестче, разрушая меня.
Неделю наблюдал, прежде чем укрепился в понимании: все ее прогибы по договору — гребаный троянский конь. Набитая осколками махина заряжена, чтобы вновь разнести меня в пыль. И все, конечно, из-за беременности Беллы. Если бы не пузо, Шмидт бы в мою сторону даже не плюнула — логика в два хода. Именно ребенок вскрыл в ней ящик Пандоры.
И нет, на связи не моя чеканутая ипохондрическая мнительность.
Взять хотя бы сегодняшний выход… Сука, до спазма в горле.
На кой хуй так вырядилась? Приказа-то я не давал. А Шмидт вдруг сама, по своей воле. С добром? Не верю я в такие сказки.
Мать вашу… Одних воспоминаний достаточно, чтобы словить ебаный нервный тик.
Расчехлять вискарь рисково. Глушу шампунь в надежде, что вставит как надо. Трезвым к ней переть — не вариант.
Глоток. Перед глазами снова искры золота и все подсвеченное.
Сука, было куда проще, когда Шмидт маскировалась и держала свою чертову красоту за семью печатями. Тогда хоть и вырывало почву из-под ног, но не так резко — было время сгруппироваться перед падением. Сейчас же, когда лупит прямо в голову, ноги моментально складываются. Рассчитывать на мягкую посадку при таком сценарии — утопия. До сих пор в голове звенит.
Коня зафиксировал, да. С этим все четко. Возврат? Даже не рассматривал.
Режим самурая мигает зеленым. Живем-то не один раз.
Труба зовет. На авось, и в бой. Соскользнув с барного стула, тащусь наверх. Тащусь, может, и не особо резво, но без тормозов. Только у двери в спальню беру паузу.
Не склоняя головы, выдаю короткую молитву на фарт.
Что за веру я исповедую? В этом вопросе давно потерян. Ныне внутри гребаный Рагнарек — огонь, хаос и разруха. Еще секунда, и я взлечу на воздух.
Так что без адресата: услышьте, хоть кто-нибудь.
Вхожу в спальню, выкатывая решительность, которой в реале херов мизер, и, предусмотрительно ограничивая зону боевых действий, плотно притягиваю за собой дверь.
Шмидт у окна.
И на ней не то чтобы нет чертового платья… На ней вообще нихуя нет.
Все по плану. В рамках договора.
Но, сука…
Дыхание перехватывает. Отвешиваю челюсть, чтобы поступило хоть что-то — рот и глотку сушит. Краснею, как никчемный салага. И дело, конечно, не в скульптурной красоте прямой спины. Причина конфликта расположена ниже.
  
Разлом психики.
Незаметно, но, блядь, неотвратимо начинаю заикаться в собственных мыслях.
Последняя неделя… Эта безумная неделя… Жить с Фиалкой… Мать вашу, спать под одной крышей и не дожимать до исчерпывающих выполнений обязательств было каторгой. А я, напомню, в курсах, с чем сравниваю.