Парень из Южного Централа (СИ)

Она горько усмехнулась и отпила вина.
— А оказалось, я стала его тенью. Все мои статьи он «помогал» править — так, что моё имя оставалось только вторым после его. Мои идеи о феминистском прочтении «Миссис Дэллоуэй» он презентовал на конференции в MLA как свои. Когда я пыталась опубликоваться самостоятельно, он звонил редакторам «PMLA» и «Американского литературного обозрения» и говорил: «Виктория ещё не готова, дайте ей время». В академическом мире связи решают всё. А у Говарда были связи — он входил в редколлегии, рецензировал гранты, сидел в диссертационных советах. У меня был только энтузиазм и гора черновиков.
  
— Почему ты не ушла раньше? — спросил я.
— Пыталась. Подала на развод, и тогда он устроил мне травлю. Шептался с деканом, что я «эмоционально нестабильна», что мои исследования «вторичны». Меня чуть не уволили из колледжа, где я проработала десять лет. В американской академии, Джей, женщина без постоянного контракта преподавателя — это пыль на ветру. Особенно если её бывший муж — уважаемый профессор с публикациями в ведущих журналах. Я ходила на кафедру и чувствовала себя прокажённой. Студенты шептались за спиной, коллеги отводили глаза.
Она сделала паузу, глядя в темноту за окном.
— А потом Говард умер. Банальный инфаркт в пятьдесят семь лет. Никаких наркотиков, никакой драмы — просто сердце не выдержало его собственного эго. Я сидела на поминках в факультетском клубе, слушала речи коллег о «великом учёном» и думала только об одном: «Теперь я наконец допишу свою монографию». И знаешь, что? Я её дописала. «Телесность и травма в женском модернизме». Её даже похвалили в «Нью-Йорк Таймс Бук Ревью». Но радости не было. Потому что я так долго жила в тени, что разучилась радоваться свету.
Она повернулась ко мне, и в её глазах стояли слёзы, но голос был твёрдым.
— А потом появился ты. Огромный, чёрный, из Уоттса, с этим твоим акцентом и шутками. Ты смотрел на меня не как на «доктора Стерлинг, автора монографии о травме», а как на женщину. Тебе было плевать на мой индекс цитирования. Ты просто хотел меня трахнуть. И я вдруг поняла: проблема была не во мне. Проблема была в том, что я позволила Говарду украсть мою жизнь, мою карьеру, моё право на удовольствие. И я хочу это вернуть.
Она встала, подошла ко мне вплотную и положила руки мне на плечи.
— Я хочу чувствовать себя автором — не только статей, но и собственного тела. Хочу, чтобы меня трахали так, чтобы я кричала, и чтобы соседи вызывали полицию. Хочу проснуться завтра с болью между ног и улыбнуться, потому что эта боль будет моей. Не его. Моей. Ты дашь мне это, Джей?
Она встала и достала из шкафа коробку. Открыла — внутри были наручники, вибратор, смазка, страпон.
— Я купила это после его смерти. Думала, буду использовать одна. Но теперь хочу попробовать с тобой. Сегодня я главная, Джей. Ты мой студент, и ты будешь делать, что я скажу. Согласен?
Я посмотрел на неё и усмехнулся.
— Да, профессор. Я весь ваш.
Она надела на меня наручники и толкнула на кровать.
— Сегодня я трахаю тебя. А ты лежишь и наслаждаешься. Или страдаешь. Зависит от твоего поведения.
Она села сверху, направила мой член в себя и начала двигаться. Медленно, контролируя каждый толчок. Её грудь колыхалась перед моим лицом, я поймал сосок губами и втянул. Она застонала.
— Хороший мальчик. А теперь смотри, что я умею.
Она взяла вибратор, приставила к клитору и включила. Её стоны стали громче, движения — быстрее. Я чувствовал, как её киска сжимает меня в такт вибрации.
— О да-а-а… я кончаю… кончаю на твоём хуе…
Она содрогнулась и обмякла на мне. Потом слезла, сняла наручники и протянула мне страпон.
— Теперь твоя очередь. Надень это и трахни меня в зад. Я хочу почувствовать, каково это — быть тобой. Иметь огромный член и входить в женщину так глубоко, что она теряет сознание.
Я надел страпон — чёрный, двадцать сантиметров, с ремешками. Посмотрел на себя в зеркало. Зрелище было сюрреалистичное: огромный чёрный парень с резиновым членом на поясе, готовый трахать профессора литературы в её собственной спальне.
— Ну как? — спросил я, поворачиваясь к Виктории. — Похож на греческого бога?
Она засмеялась, но в глазах горел огонь.
— На греческого бога с резиновым фаллосом. Таких в мифах не было. Но мне нравится.
— Тогда вставай раком. И смотри в зеркало. Я хочу, чтобы ты видела, как я тебя трахаю. Только на этот раз — искусственным членом. Как в дешёвом порно.
Она встала на четвереньки, и я приставил головку страпона к её анусу. Медленно вошёл. Она застонала.
— О да-а-а… Ты такой холодный… но это приятно…
— Холодный, потому что неживой. Но ты представь, что это мой настоящий член. И он хочет заполнить твою грязную задницу спермой. Только её не будет. Потому что я экономлю для твоей киски.
— Ты извращенец, Джей…
— Я из Уоттса. Это диагноз.
Я начал двигаться, и она закричала в голос, забыв о соседях. Я шлёпал её по ягодицам, оставляя красные следы, и с каждым толчком она стонала всё громче.
— Да! Трахай меня! Трахай свою профессоршу! Я твоя грязная шлюха с докторской степенью!
— Скажи, кто твой хозяин?
— Ты! Джей Уильямс! Чёрный парень из Уоттса!
— Правильно. А теперь кончай. Я хочу видеть, как ты бьёшься в оргазме от резинового члена.
Она закричала и содрогнулась, её тело выгнулось дугой. Я вышел из неё, снял страпон и вошёл по-настоящему — в киску. Она застонала снова.
— А теперь я заполню тебя живой спермой. Горячей. Как уличная еда в Уоттсе.
— Да-а-а… залей меня… сделай меня своей…
Я кончил с глухим рычанием, чувствуя, как моя сперма смешивается с её соками. Мы упали на кровать, тяжело дыша.
— Знаешь, — прошептала она, — я никогда не думала, что буду трахаться со страпоном и кричать от удовольствия. Ты меня испортил.
— Я тебя раскрыл. Как банку с соленьями. Теперь ты знаешь свой истинный вкус.
Она засмеялась и поцеловала меня.
— Убери страпон. И фото мужа. Я хочу, чтобы в этой спальне остались только мы.
— Договорились. Но страпон оставлю. Вдруг пригодится.
— Завтра же уберу фото. В гараж. К паукам.
Я вернулся домой за полночь. Принял душ, вышел на задний дворик, сел в шезлонг и открыл банку пива. Смотрел на звёзды, пробивающиеся сквозь смог, и прокручивал в голове прошедший день.
Шестой день. Что я имею? Бабу-соседку, которую трахнул в сортире и закупорил пробкой, как банку с компотом. Профессоршу, с которой устроил БДСМ-вечеринку со страпоном. Двух учеников-мажоров, один из которых гей, а второй — будущий папаша. Бандита, с которым договорился о семи процентах. Дробовик для защиты от белок и копов. И биткоины, которые потихоньку растут.
Неплохо для парня из Уоттса, который неделю назад был сорокалетним русским мужиком в теле негра. Кстати, о русском — надо быть осторожнее. Сболтнул лишнего, чуть не спалился. Хорошо, что легенда о матери-эмигрантке работает. Но больше никому. Даже Мелиссе. Даже Кармен. Это мой секрет. Как и регенерация.
Я допил пиво и смял банку. Завтра нужно сделать три вещи: позаниматься с Хлоей английским, сходить на ужин к Шерил (матери того самого Кайла, интересно, чего она хочет) и обязательно заехать к матери — отдать денег, повидать сестру, успокоить отца.
Ещё этот бой с Броком через две недели. Надо усилить тренировки.
Я уже собирался идти спать, когда в дверь забарабанили. Громко. Бесцеремонно.
— Мистер Уильямс! Откройте! Полиция Лос-Анджелеса! У нас ордер на обыск!
Я посмотрел на дробовик в углу, на флешку в сейфе, на банку чесночной пасты от дяди Бориса.
  
Ну вот. Только жизнь наладилась. Ладно, Миша, вспоминай Сирию. Смекалку не забудь. Прорвёмся. 
Я сунул флешку в трусы (самое надёжное место), взял банку с пастой (на случай, если придётся отбиваться запахом) и пошёл открывать.
  
Глава 4
 
*Лос-Анджелес, Шерман-Оукс, Магнолия-бульвар, 12428. Ночь с 6 на 7 сентября 2010 года, 00:05.*