Парень из Южного Централа (СИ)

— Джей! Милости прошу. Круассаны как раз подоспели.
Мы расположились на ее кухне — огромном пространстве с мраморными столешницами и барной стойкой, сверкающей хромом. Она наливала кофе, грациозно наклонялась за сахарницей, тянулась к салфеткам — каждое ее движение было мини-спектаклем, призванным заставить халат распахнуться и явить мне то ложбинку груди, то гладкий изгиб бедра.
  
Но я смотрел не только на тело. Я смотрел в ее глаза, когда она думала, что я отвлекся на круассан. В них плескалась не только похоть, но и липкий, въевшийся страх. Пальцы, сжимавшие чашку, чуть заметно дрожали. Она поправляла и без того идеально разложенные салфетки с нервной одержимостью.
— Мисси, — сказал я, отхлебывая отличный, надо признать, кофе, — у вас потрясающий дом. И круассаны просто тают во рту.
— Благодарю. Только дом великоват для одной. Дети живут с бывшим мужем, а я... предоставлена самой себе.
— Отчего же одна? Такая интересная женщина.
Она покраснела и поставила чашку на блюдце с тихим, но решительным стуком. На мгновение отвела взгляд в сторону, словно собираясь с духом, а потом заговорила — быстро, сбивчиво, будто прорвало плотину:
— Знаешь, Джей... мой супруг, бывший супруг, никогда не смотрел на меня так, как сейчас смотришь ты. Для него я была... элементом декора. Дорогой мебелью, которую задвинули в угол и забыли протирать пыль. Его интересовали исключительно молоденькие аспирантки с факультета, где он преподавал. А когда я пыталась его соблазнить, одеться покрасивее, он морщился и говорил, что я «уже не в том возрасте, чтобы выставлять напоказ свои прелести». И знаешь, что самое страшное? Я поверила. Два долгих года я жила с убеждением, что я — никому не нужная, отслужившая свой срок самка. Что мое тело — всего лишь оболочка для походов в супермаркет и подписания чеков на школьные обеды. Я стояла перед зеркалом и видела только изъяны: морщинки у глаз, намек на целлюлит, грудь, которая уже не смотрит в зенит, как раньше.
Она опустилась на диван, подобрав ноги. Потом посмотрела на меня — уже без кокетства, серьёзно и немного устало.
— У меня двое сыновей, Джей. Дилану десять, Коулу восемь. Они живут с отцом в Бель-Эйр, в доме с бассейном и теннисным кортом. Судья по семейным делам округа Лос-Анджелес решил, что «в интересах детей» остаться в привычной среде. Частная школа «Брентвуд», тренер по плаванию, логопед. Ричард нанял адвокатскую фирму «Митчелл, Силберберг и Кнупп» — это такие акулы, которые специализируются на разводах богатых. А я пришла с бесплатным юристом из женского кризисного центра. Угадай, кто выиграл опеку?
Она горько усмехнулась и сжала пальцах.
— Ричард никогда меня не бил. Он вообще редко бывал дома — вечно на сделках, в командировках, на благотворительных ужинах, где списывал налоги. Но он умел уничтожать по-другому. Годами повторял: «Ты просто домохозяйка, Мелисса. Твой диплом по истории искусств никому не нужен. Без меня ты никто». И я поверила. Я сидела в этом доме, водила детей в школу, нанимала садовника, заказывала продукты через «Инстакарт», и думала, что это и есть жизнь.
— Ты подала на развод? — спросил я.
— Да, потому что однажды Дилан спросил: «Мам, а почему ты никогда не смеёшься?» И я поняла, что не помню, когда в последний раз чувствовала что-то, кроме усталости и пустоты. Я подала на развод не из-за измен — хотя, думаю, они были, просто Ричард умеет заметать следы. Я подала, потому что испугалась: пройдёт ещё десять лет, дети вырастут и уедут в колледжи, а я останусь одна в этом склепе с ипотекой и коробкой «Прозака».
— Сейчас я вижу мальчиков раз в две недели, с пятницы по воскресенье. Если Ричард не придумывает очередную причину «задержать их» — то у Коула аллергия, то у Дилана важный матч по лакроссу. Я сижу у окна с приготовленным ужином и жду, пока его водитель привезёт их к моему дому. А в будни — тишина. Этот дом стал моей тюрьмой. Я перестала понимать, кто я. Просто женщина тридцати восьми лет с просроченным абонементом в йога-студию и пустым холодильником.
Она подняла на меня глаза, и в них читалась не жалость к себе, а холодная, отчаянная решимость.
— А потом я увидела тебя. Огромного, молодого, чёрного, из Уоттса. Ты вышел из своей ржавой «Хонды» и потянулся, как зверь. И что-то внутри меня щёлкнуло. Я вдруг поняла: я хочу, чтобы меня хотели. Не как мать его детей, не как бывшую жену Ричарда Хейза, не как «ту женщину из Шерман-Оукс с неудачным разводом». А просто как женщину. Хочу, чтобы моё тело снова что-то чувствовало, кроме усталости. Хочу, чтобы меня трахали так, чтобы я забыла, какой сегодня день недели.
Она замолчала, переводя дыхание, и её пальцы нервно теребили пояс халата.
— Я не ищу спасителя, Джей. Я не прошу тебя жениться на мне или решать мои проблемы. Я просто хочу чувствовать себя живой.
Она резко встала, подошла к кофемашине и «совершенно случайно» опрокинула на свой халат чашку с остатками кофе. Это была плохая актерская игра, достойная дешевой мыльной оперы, но сейчас, видя ее дрожащие руки и отчаянную мольбу во взгляде, я понимал: за этим неуклюжим жестом стоит не просто похоть, а истеричная, выстраданная попытка доказать самой себе, что она еще способна вызывать желание. Что она не прозрачная.
— О, я такая растяпа! — Она стянула халат, оставшись в одном комплекте черного кружевного белья. Грудь вздымалась часто и высоко, соски отвердели, проступая сквозь тонкую ткань. — Джей, прости, мне срочно нужно переодеться...
Но она не двигалась с места. Стояла напротив и смотрела на меня с этой дикой смесью надежды и панического страха быть отвергнутой. В ее взгляде читалась безмолвная мольба: «Пожалуйста, только не отворачивайся. Скажи, что я все еще могу быть желанной. Или хотя бы сделай вид, что я существую».
Я медленно поднялся, сократил расстояние и, взяв ее за подбородок, заставил запрокинуть голову и встретиться со мной глазами.
— Мисси. Послушай меня внимательно. Ты красивая женщина. И ты не старая. Ты зрелая, как хорошее, выдержанное вино. И да, я тебя хочу. Но не прямо сейчас. Сейчас я хочу, чтобы ты сама в это поверила. Потому что если ты не поверишь в собственную привлекательность, то даже самый умопомрачительный секс будет просто набором механических фрикций. А вечером... вечером я приду и докажу тебе это на деле. Так, что у тебя не останется ни единого сомнения. В любви, как и в боксе, детка: сначала пропускаешь удар, потом падаешь на настил, а потом — встаешь и идешь дальше. Главное — не залеживаться. Иначе рефери отсчитает до десяти, и бой будет окончен.
Она всхлипнула и уткнулась лицом в мою грудь. Я гладил ее по шелковистым волосам, чувствуя, как по ее телу волнами пробегает дрожь — не от холода, а от прорвавшихся наружу эмоций. Она что-то шептала, то ли слова благодарности, то ли проклятия в адрес бывшего мужа-импотента.
— Ты... ты исчадие ада, — выдохнула она наконец.
— Нет. Я просто умею ждать. И тебя научу. Это как с хорошей выпечкой, Мисси: тесту нужно время, чтобы подняться, прежде чем отправлять его в печь.
Я поцеловал ее в лоб, развернулся и вышел, оставив ее стоять посреди роскошной кухни в одном белье и с бешено колотящимся сердцем. «Я только что добровольно отказался от секса с женщиной, которая была готова отдаться мне прямо на этом мраморном островке. Кто я после этого — святой или клинический идиот? Впрочем, вечером я исправлю это досадное недоразумение. И, кажется, процесс ее реабилитации уже пошел — по крайней мере, она перестала извиняться за каждый свой вдох».
  
Я отправился в Уоттс, к церкви «Новая Надежда». В подвале, где я пришел в себя два дня назад, все так же пахло застарелым потом, резиной ринга и сырым деревом. Стены украшали выцветшие постеры великих боксеров прошлого — Тайсон, Холифилд, Рой Джонс. Я нашел пастора Джонсона — чернокожего мужчину под шестьдесят, с усталыми, но по-прежнему добрыми глазами.
— Джей! — Он крепко обнял меня. — Рад тебя видеть в здравии, сынок. Как проходит твоя новая жизнь среди белых?