Каждый в своей темнице
***
А чо печь-то будешь? Меренги? Это как зефир, что ли? Безе? Ну-ка посмотрю, ни разу не видела. Один хрен не засну до утра. Хоть на смену завтра не надо, и то хлеб.
Странный ты какой-то. Вот к нам в магазин, значит, тоже примерно такой ходил.
Я в тот день на подмене была. Гале надо было домой, значит, съездить. Да чо ржёшь? У неё там мать заболела, а в больницу везти некому, вот она и сорвалась.
И стою я, значит, и рубит меня — сил нет. Ну я себе три в одном заварила, за это утром не гоняют нас. Всё равно до девяти редко кто зайдёт. А как уж в девять продавать можно, так и потянутся с запахом. Но не запойные, нет, те обычно со вчера припасают, а к нам уже ближе к обеду приходят. И в этот день всё тихо было. Только за батоном зайдёт кто или школьники за энергетиком забегут. Да и всё эти в камуфляже шастают, сигареты у входа стреляют.
Так я его в первый раз и встретила. Заметила, когда ещё он мимо окна проходил. Походка странная такая. Будто он не сам идёт, а ноги ему кто переставляет. Ну у нас больничка рядом, я всякое видела. Но этот вроде поздоровее многих выглядит, но маячится сквозь него странное что-то. Не знаю, как описать даже, вроде смотришь на человека — совсем нормальный, от других не отличишь, а чуть в сторону глянешь — и хуй пойми на чо сейчас смотрела.
А желтки куда?.. Ага-ага.
И вот зашёл он в дверь, значит, такой. И всё оглядывается как тот хорёк. А у нас там дрянь какая-то в овощном отделе — листья капустные, морква подгнила. И он, значит, оглядывается, рылом крутит, жопу щурит. Что-то пахнет ему или что. Не знаю, мы уже привыкшие. А он как с мороза зашёл, так ему и разит. Да, подморозило тогда, а он в куртёнке какой-то подстреленной, пидорка чёрная, чисто вася с Лопатинского рынка. И пошёл этот вася в консервы. Ну они всегда так делают — у нас консервы как раз по дороге к бухлу. Да ещё в карман чего с полки скинуть норовят, а мне потом недостачу выкладывай. Так я на зеркала над полками посматриваю — была мне радость за их закуску платить. Так он к рыбе солёной притулился и вроде как курткой закрылся своей. А я молчу всё равно — куда ему после-то деваться. Всё одно мимо пойдёт.
И ставит он, значит, бутылку на ленту и вроде как пройти хочет. А я ему — стой, куда собрался, что в куртке-то у тебя? Тут он от ног своих оторвался, а на ногах, как ща помню, сланцы резиновые, хоть и мороз, да на меня и посмотрел. Тут-то я его, считай, и увидела только. Глаза прозрачные, как вот лёд на лужах поутру, лоб высокий и сам весь как будто вытянулся, хоть и жирноват. У таких запойных обычно лицо водой наливается, обвисает, а тут нет. Ну, может, только в штопор входит. И смотрит. А у меня от его взгляда холод в ноги бросился. Не как от сквозняка бывает, а будто вот лежишь ты в детстве с температурой и знобит тебя. Смотрит на меня и говорит. Человек, говорит, у меня в куртке. А я смотрю и не в ум мне — что за человек. Откуда у нас человек-то. Взял бутылку свою — и на выход.
Ты чо? Ты зачем миску над головой переворачиваешь? Ого. Вот это взбил. Силён!
Так вот, я стою такая — чо-о-о-о. Чо это ща было вообще? И вроде заплатил он мне, да. А как деньги брала — вообще не помню. Может, картой.
И часто потом заходить стал. Или попадал так на мою смену, или не знаю чо. И всё мне затирал, что любить людей надо, а потому вот этим сверху надо побольше домов рушить.
Бля! Ты аккуратнее с миской, перебудишь всех. Она ж грохочет на всю палатку. Ладно хоть пустую уронил. Где бы ты сейчас яйца искал?
Так вот. Я сначала умом не допетрила — как так? Как можно любить людей и убивать их. Те-то сверху не люди разве? Хуеватые, конечно, но люди же. А он мне объяснил, да. Ща я тебе расскажу, если интересно. Ну чо хмыкаешь? Слушай лучше.
Эти верхние, они нас, значится, с поверхности сюда выгнали? Ну да, да — выгнали. Чо неизвестно-то? Все знают. Не, сама я не помню, чо я тебе старуха какая? Но люди помнят. Да бля, не спорь со старшими. Выгнали! Тогда их сила была, вот они нас и загнали сюда под землю. Ну помогли им, понятно. Сами бы и тогда не справились.
А зачем нас под землю загонять? Не знаешь? А я тебе скажу. Это они нас в жертву сатане принесли так. Живых, да. Сатане-то, ему живые нужны, мёртвых ему в аду хватает. Мы не в аду, нет. Наоборот как раз! Мы как помираем — сразу в рай идём, хошь сколько грехов у тебя. Своё-то под землёй мы уже при жизни отмучились. А те, на кого дом упал, те особую благодать обретают на том свете. Так он и сказал, особую благодать. Ну откуда взял, откуда взял? Видение ему, стало быть, такое было. Откровение, да.
А особая благодать почему — потому что они другим спастись помогают. Вот те, что сверху в домах падают, они му-че-ни-че-ской смертью кончаются. И все грехи им отпускаются сразу: и собственные их, и отцовские-дедовские-прадедовские. А вот как мы их все дома обрушим, так темница наша подземная и откроется — и мы наверх повыйдем. Не все, конечно, многие сразу в рай попадут. Там ведь наверху дома, которые мимо наших можно было уронить, почти закончились. Это мне тоже тот человек сказал, у него много знакомых, в самом центре тоже есть. Он не только за божественное, но и за подземное знает.
Так что ты не печалься, что под обвал угодил, а печалься, что жив остался. Так бы уже в раю был. Но, может, скоро и будешь. Тот человек мне сказал, что машины новые для подкопов делают — больше домов падать будет. Вот что мне знающий человек сказал.
Звали его как? Вовка, Витька, Васька, может. Не, точно не Васька.
***
Всё это время, слушая условную Галю, Аггеев не останавливался ни на секунду. Он протёр миску лимоном и выпустил в неё белки из всего десятка яиц. Скорлупа их от удара ножа трескалась с таким же звуком (как голова под обрушившейся бетонной плитой), как трескается первый прозрачный лёд на лужах, когда в воздухе одновременно пахнет поздним осенним дождём и снегом.
Когда он взбивал белки с сахаром венчик иногда скрёб по матовому металлу, заставляя морщиться от наждачного звука, но делал своё дело. Сахар растворился в белке, исчез (как стена его дома, погребая под собой мертвецов), как исчезает роса солнечным июньским утром, когда тебе десять лет и ты проснулся на первой неделе каникул не потому, что надо в школу, а потому что в носу щекочет от радости предчувствия бесконечного лета. Белок захватывал пузырьки воздуха, они дробились под ударами венчика (как кости),разделяясь пополам, ещё пополам и так далее, пока не превращались просто в белый цвет. От белого цвета смесь в миске росла, уплотнялась, становилась твёрдой и в то же время блестящей, умножающей свет ламп дневного (а сейчас уже почти и ночного) света. Аггеев перевернул миску над головой и остался доволен тем, что взбитые белки остались на месте. Он даже не надеялся найти кондитерский мешок или шприц, поэтому просто отрезал уголок у полиэтиленового пакета и высадил будущие меренги на два противня, не особо заботясь об одинаковости, потому что считал, что доля хаоса здесь настолько же необходима, насколько недопустима она в случае, например, финансье или макарунов. Аггеев поставил оба противня в духовку и наконец-то сел.
— Долго ждать-то будешь?
— Часа полтора. По цвету посмотрю, по звуку.
— По звуку? Это ка-а-к? — зевнула. — Хотя ладно — смотри, слушай, а я посплю лучше. Тебе-то отходить не советую, люди всякие тут бывают.