Каждый в своей темнице

Не веришь, что ли? Спасают всех с такой-то техникой? Правда не веришь или за подсадного меня держишь? Ну понятно. Ну ладно. Ну может, и правильно. Может, я и наседка. Да шучу. Зачем бы им к тебе наседку посылать? Видно же, что обычный — спал, дом упал, в лагерь поехал. А внимание их ещё заслужить надо. Ну может, и заслужишь ещё, тогда уж аккуратнее, аккуратнее будь.
  
 ***
Когда Аггеев вышел от учителя (или же от провокатора, этого он не знал, как не знал о том, имеет ли это какое-то значение, потому что сейчас для него важно было только одно — сумеет ли он до утра испечь обещанные Наташе меренги. Не то, чтобы от этого зависела его жизнь или свобода, но, сидя в кофейне, он явственно услышал шипение и чугунный стук стрелки, которая переключила его судьбу на другие рельсы и теперь было крайне важно не сойти с этих рельс, не покатиться по коричневатому от времени гравию под откос, сминая тонкие стволы берёз и осин и застывая кверху колёсами среди зарослей пырея, мятлика, иван-чая и пижмы.)
Так вот. Когда Аггеев вышел от учителя, яркость верхнего света в палатке уменьшилась примерно на треть, на столько же стало меньше освещённых отсеков. У себя «дома» Аггеев, ещё не снявший мысленные кавычки с этого обозначения своего жилого отсека, открыл на ноуте сохранённый рецепт меренг и свои заметки к нему. Он привык полностью следовать рецепту только в первый, пробный раз, после этого улучшая его и подгоняя под свои вкусы. Больше половины заметок касалось температурного режима духовки, но они имели смысл только для духовки, с которой Аггеев имел дело дома ( эти мысленные кавычки он снял примерно на третьем месяце жизни в съёмной квартире). Здесь же точно была духовка и ночью она будет свободна, но характер её был неизвестен и оставалось выбрать средний путь в координатах температура-время и надеяться на лучшее.
Пока Аггеев составлял список того, что нужно для готовки (1. Полусферическая металлическая миска), он вспоминал (лучше медная), как впервые испёк что-то сам (но медную тут точно не найдёшь). Тогда ему выпал принудительный отпуск зимой и он, считая по молодости себя интровертом и социофобом (2. Венчик), поехал на дачу, чтобы возвышаться там над всеми на гордом утёсе собственного одиночества и жалеть себя (3. Пергаментная бумага). Освещение тогда начинали гасить почти сразу после полудня, и морозные красные предсумерки проваливались в черноту (можно и фольгу) ночи. Холодный ветер пробовал гигантскими пальцами выдавить стёкла, словно ревнуя к их прозрачности, превосходящей замёрзшие лужи. Он оставлял на окнах ледяные папиллярные узоры, сливающиеся к утру в сплошной белый покров.
За ночь полностью завалило снегом дорогу до станции, возле которой был ближайший магазин. Понятно, что препятствие не было непреодолимым и, при желании, можно, проваливаясь по колено, дойти, а потом дома отцеплять от носков округлые снежные катышки, но хотелось бы обойтись без этого. Один день Аггеев продержался на яйцах и остатках хлеба. На второй он высыпал в эмалированную миску стакан муки, сереющей и ноздреватой как весенний снег, стакан сахара, который он взял в сделанном из полиэтиленовой циновки мешка в чулане и три яйца. Пропорции появились сами из детских воспоминаний. Жёлтый цвет и консистенция получившегося жидкого теста ему понравились. Аггеев выбрал в подвале лучше всего сохранившуюся в ящиках с соломой антоновку, крупно нарезал и смешал с тестом. Формы для выпечки и пергамента не было, поэтому он взял чугунную сковороду и несколько чистых листов из школьной тетради в линейку.
Опыта тоже не было, поэтому шарлотка подобуглилась по краям и была на четверть жидкой в центре.
Но её вкус не только вернул Аггеева в детство, туда, где на залитой августовским светом кухне ещё близкая мама с убранными в пучок, но всё же присыпанными мукой волосами, разрезает ножом коричневую блестящую кожистую поверхность пирога, освобождая пар запёкшихся внутри яблок. Вкус этот, в котором вокруг шелковистой основы яичного желтка переплелись осенняя поздняя кислота жёлтых до прозрачности яблок и летняя сладость, обещал, что зима закончится, что выглядящие сейчас мёртвыми яблони покроются цветами и станут похожи на горки взбитых сливок, в которые для цвета кто-то выдавил несколько ягод боярышника.
Позже Аггеев много экспериментировал именно с этим базовым рецептом шарлотки. Он добавлял корицу из пакетика и сам молол корицу в кофемолке, выбирая потом пинцетом слишком крупные куски; добавлял апельсиновый сок и тёр на мелкой тёрке цедру; брал на один желток больше и на один белок меньше; просеивал муку через волосяное сито и заменял белый сахар коричневым; смазывал пергамент сливочным, топлёным маслом, гхи, льняным маслом; менял температуру духовки и время выпекания; клал в духовку кирпич и кусок гранита; менял яблоки, постоянно менял яблоки: антоновку на штрифель, штрифель на грушовку, грушовку на пепин-шафран, пепин-шафран на шершавые яблоки безымянного сорта, которые росли на заднем дворе, а как-то раз даже попробовал белый налив, который, конечно же, превратился в кашу. Какие-то варианты выходили лучше, какие-то хуже, но Аггеев всегда говорил, что самая вкусная шарлотка у него получилась в тот первый раз на заметённой снегом даче, стёкла которой пытался выдавить ветер. Это была ложь. Та шарлотка по вкусу не входила даже в первую десятку, и Аггеев это знал.
Он взял пакет с продуктами, выключил в отсеке свет, что уменьшило общую освещённость шатра примерно на один процент, и пошёл на кухню.
Напротив двери стоял шкаф, будто собранный из фигурок тетриса. Приложение утверждало, что в таком шкафу можно найти «всё, что тебе может понадобиться при приготовлении пищи и немного больше )))». Аггеева передёрнуло от этого сочетания казённой «пищи» с дружеским тоном. «Ещё и ногтей в конце насыпали. По возрасту у них, что ли, таргетируется? Надо бы у учителя взять сравнить». Но матрёшка вставленных одна в другую полусферических мисок и венчик нашлись уже за третьей по счёту дверцей, и Аггеев довольно хмыкнул. Он, стараясь не греметь, что было бессмысленно в таком большом помещении, достал из-под низа самую большую миску и поставил её на белый пластик стола. Пергамента же не было нигде. Он начал уже думать, что можно, как и в тот раз, обойтись обычной бумагой, когда на кухню вошла Галя.
На самом деле, Аггеев так никогда и не узнает, как её зовут, но в первый же момент он сказал про себя «Галя, у нас отмена» и почувствовал жгучую, как желудочный сок в горле после рефлюкса, струйку стыда. Подобное он чувствовал, когда использовал (совершенно непроизвольно, только про себя и никогда вслух) слова типа «чурка» или «чучмек». «Социальный расизм ничуть не лучше обычного», — проповедовал он обычно в компании, мысленно запихивая ногой под диван все случаи, когда сам проявлял (опять же, совершенно непроизвольно, только про себя и никогда вслух) первый или второй.
— Добрый вечер! — Аггеев, оправдываясь за свои мысли, даже немного поклонился.
— Ёбу дал? Какой добрый? Был бы добрый — тебя бы тут не было. Меня бы тоже.
— Да-да, конечно. Извините.
— Чо шаришься? Кухарить собрался на ночь глядя?
  
— Да, вот, понимаете, на работе весь день, только сейчас и…
— Работал он. Бумажки перекладывал небось. Постоял бы с моё за кассой.
— Ну да, извините.
«Бумажки так бумажки, — подумал Аггеев. — Отстань только».
— Лан. Чо ищешь-то?
— Да вот пергамент бы мне.
— Пергамент? Печь собрался, что ли? Ну мужик пошёл, ну мужи-и-и-к. Хуже бабы. Ладно-ладно, шучу. Вон в боковом узком ящике посмотри. Ага-ага. Во-о-о-о.